Brighton. Seven Sisters

Объявление

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Brighton. Seven Sisters » Альтернатива » No more fear


No more fear

Сообщений 1 страница 20 из 20

1

No more fear
.  .  .  .  .  .  .
Black Rebel Motorcycle Club - Red Eyes And Tears
I'm losing the reasons to breathe I never lived...
Never lived, never lived... I'm in love.

1941

Лондон, Блиц

http://funkyimg.com/i/2cgyB.gif http://funkyimg.com/i/2cgyC.gif
http://funkyimg.com/i/2cgyA.gif http://funkyimg.com/i/2cgyz.gif

Troye Mellet & Arno Deni
_________________________
Лондонское небо разрывает на части. Оно падает на наши головы. Громко играет музыка и пары кружатся в танце. В последнем. Поцелуй меня на прощание и отпусти в небо. Разрываться на части.

[ava]http://funkyimg.com/i/2cgyV.jpg[/ava]

+1

2

The Dead Weather – I Feel Love (Every Million Miles)
Nothing is a color
Gray as the pill
Nobody Cries
Why do the screek lamp shine on still
Nothing is alive

    Красный цвет расползается всполохами взрывов по тёмному ночному небу. Оно идет трещинами, как старинная картина без руки опытного реставратора. Небо разрывает на части, и оно осколками падает вниз, на землю, на спящий город, врезается в землю, оставляя пустые глазницы воронок. Асфальт идет волнами, стены домов зияют дырами шрапнели, а крики погибших глушит вой сирены. Он разрывает барабанные перепонки, перекрикивает стоны агонии и врезается в память всё теми же осколками, вспарывая сознание и оставляя кровоподтеки застывших в уголках глаз слёз.
    Мой самолет бросает из стороны в сторону. Он пытается увернуться от ударов, от взрывов, от темных сгустков облаков, от шпилей церквей и крыш высоких зданий. Моё небо расползается над моей головой, открывая зияющую рану рассветного солнца. Оно истекает кровью, льет её на лондонские улицы, окрашивает стены домов в багряно-розовый, растопленным золотом желтит кирпичи разрушенных зданий, языками пламени поднимая в воздух пыль надежд и желаний, которым не суждено сбыться.
    Мундир пропитан кровью. Я чувствую её липкие касания на коже, чувствую, как она проникает в волокна ткани и забирает мои силы, грозясь лишить сознания. Лобовое стекло разбито, и из острой пасти рваного отверстия в меня летит пепел и гарь от взрыва одного из Дифайэнтов. Кажется, там был Крис. Или Стивен. Все самолеты одинаковы и похожи один на другой как две капли воды. Лишь люди внутри уникальны, да и то лишь для своих близких. Для военного командования мы лишь винтики в огромной машине войны, что болезнью поражает страну за страной, смертью въедаясь в историю, выворачивая наизнанку привычки и коверкая жизни. Скоро всё это станет статистикой, рядом букв и цифр, сухих фактов и точных подсчетов. Когда-нибудь об этом напишут песни и сложат истории, одна трагичнее другой. Когда-нибудь. А пока мой мундир пропитывается кровью, а пальцы, держащие штурвал, слабнут. Дотянуть бы до аэродрома, чтобы не стать очередной строкой в списках сложивших свои головы за родные берега.
    Темза на рассвете так прекрасна.

    Холодно. Тело пробивает озноб, и мне никак не согреться, не смотря на тот жар, что обдувает моё тело и пробирается в волосы. Кажется, Лондон горит. Кажется, пламенем объята даже водная гладь, или же мне всё это лишь кажется. Холод пробирает до костей, заставляя зубы отбивать пасадобль, а пальцы сжимать с силой ткань под собой. Мутный взгляд не способен сфокусироваться на чем-либо, кроме ярких всполохов под неплотно прикрытыми веками. Дрожь бьет наотмашь, пощечиной по лицу, кулаком под ребра. С каждым вздохом дышать всё сложней. Наверное, мои легкие набиты пеплом и сажей, металлом и авиационным топливом. Я чувствую его вкус на своих дрожащих обветренных губах. Я чувствую чью-то теплую ладонь на своем лбу.
    — Лейтенант, Вы меня слышите? — Мягкий, певучий голос проникает в моё сознание, обволакивает его и мягкими белыми нитками сшивает разорванное небо внутри меня, и не проронив ни капли крови, вырывается наружу, согревая уши и касаясь своими теплым дыханием моего виска. Очередная волна дрожи проходит по телу, а с губ срывается нечто схожее на стон, или же на глухое согласие. Меня учили выполнять приказы, а не просьбы, но я честно готов попробовать. — Лейтенант, не засыпайте. Оставайтесь со мной.
     Лицо невольно расплывается в улыбке. Светлая копна волос обрамляет её лицо, а серые глаза лучатся надеждой и верой, такой жизненно необходимой и такой ничтожно ненужной. Циферблат часов на её груди отмеряет время, что мне осталось, а секундная стрелка отсчитывает вздохи. Шестеренки внутри моей головы скрипят, но крутятся, медленно, но верно, и я знаю, что моё время еще не пришло.
    Не сегодня.
    Я не готов умирать в день, когда пылала Темза.

    Коридоры госпиталя кажутся сплошным лабиринтом. а стены давят своей тяжестью, сжимаются вокруг меня, будто хотят раздавить. Мне так не хватает сейчас неба, с его бесконечным простором и свободой, где можно дышать полной грудью и не бояться преград. Небо свободно от предрассудков. Оно дарит надежду, помогает принять себя и окружающий мир, что выглядит как лоскутное одеяло с множеством красочных аппликаций. Мне не хватает пушистых и мягких облаков, но всё, что у меня есть, это жесткая поверхность каталки, что несет меня в переплетение коридоров и соединение стен, отбивая синяками по телу такт какой-то мрачной и незнакомой мне доселе мелодии. Мне не хватает свежего прохладного воздуха, разрывающего легкие, но всё, что у меня есть сейчас, это запах хлорки и спертого воздуха, пропитанного йодом и лекарствами, названия которых я никогда в жизни не смог бы выговорить. Мне не хватает свободы, но всё, что у меня есть, это ремни, фиксирующие моё тело перед тем, как свет погаснет и врачи занесут свои острые как скальпели оценивающие взгляды поверх марлевых повязок, скрывающих их усталые и старые лица. Мне не хватает сил, но всё, на что я могу сейчас рассчитывать, это надежда на то, что небо молиться за меня. А я помолюсь за него.
[ava]http://funkyimg.com/i/2cgyV.jpg[/ava]

+1

3

R.A. The Rugged Man – Uncommon Valor
I ain't got enough of mother fuckin' fight in me
It frightens me and I just want to see my son and moms
But over here they dropping seven million tons of bombs
I spend my days dodging all these booby traps and mines
And at night, praying to God that I get back alive

Мой чуткий сон прерывается звуком сирены, что громовым раскатом разносится по территории казармы. Звук противный, назойливый, он пробирается под одежду и больно кусает мое, потрепанное многочасовыми дежурствами, тело. Это не учебная тревога. Над городом нависло горе.

Черное небо ночного Лондона залито огненными всполохами, что разрывается на части грохотом сродни громовым раскатам. Красные пятна заполняются черным дымом, а мелькающие туда-сюда самолеты рвут эти, наполненные страхом, полотна, разрезают на части, и, вскрикивая недовольно, проносятся над головами, скидывая свой груз. Тот самый, что складывает здания, как поток ветра разрушает карточные домики. Бомбы свистят, гудит сирена, город поглощает страх, ужас, смерть уже заступила на свой пост. Началась война.
Люди бегут в страхе, ими ведает инстинкт самосохранения, они хватают из домов самое дорогое и важное. Женщины, мужчины, дети, старики. Все их спокойные сны прервались в одночасье, как и жизнь некоторых из них. Трудно поверить в то, что спокойная жизнь закончилась. Трудно осознать, что та больше никогда не станет прежней. Но мне нравится. Наверное, я безумен, но я ждал этого момента. Того самого, когда я действительно пригожусь, когда мои знания пригодятся в критической ситуации. Борьба не только политических ячеек, что скрываются за спинами бравых солдат. Моя война с самим собой. С моими страхами, предрассудками, возможность переступить через всего себя. Возможно, я еще слишком молод и глуп, не нюхал пороха. Но мне нравится.
Бомбы продолжают взрываться над моей головой, падают в слишком опасной близости от меня, я же стою под скошенным навесом, вкушаю запах горелой древесины, закрываю глаза, когда зола попадает на мое лицо и пачкает его. И в этот момент я понимаю, что напуган. Ужас гуляет по моему телу настолько вольно, что я не осмеливаюсь останавливать его. Он слишком силен.
- Сержант Дени! Твою мать! – рука капитана увлекает меня за собой, вжимает в стену. Я трясусь в его руках, как кукла наполненная опилками, мое тело обмякло и ослабло. Он кричит. Я плохо слышу, но понимаю это по его лицу, по тому, как широко он раскрывает рот и скалит свои белоснежные зубы, по тому, как его брови, то хмуро сходятся у переносицы, то взлетают вверх, как две чайки, собираясь домиком, где-то на лбу.
- Что ты творишь? Я тебя под трибунал отдам!
Его увесистая оплеуха приводит меня в сознание, его слюна оседает вязкими каплями на моих черных от копоти щеках, я нервно сглатываю и смотрю на капитана широко раскрытыми глазами. После чего срываюсь с места и несусь на крик о помощи. Господи, спаси и сохрани.

Я не знаю, сколько времени прошло и двигалось ли оно вообще, но я потерялся в нем. Из-за всеобщей суеты, из-за бесконечных взрывов, из-за криков командования, из-за стонов раненых и истерик их родных, что ни на шаг не отходили от своих кровинушек. Казалось, это никогда не закончится. Но уже к первым солнечным лучам нацистские самолеты развернули своих пташек и унеслись прочь с британских земель. Тишина наступила слишком внезапно. Она давила, разъедала изнутри. Все знали, что это лишь затишье перед очередной бурей. Вопрос лишь все в том самом времени. Лучше бы оно, правда, не двигалось.
Я сбил себе все ноги, я был по локоть в крови и сейчас тщетно пытался от нее отмыться, стоя под холодной струей воды. Нисколько не жалел себя, рьяно натирая жилистое тело жесткой губкой и хозяйственным мылом. Оно противно воняло и вызывало у меня приступ тошноты. Или его вызывали кровавые картины, когда я закрывал глаза? Не знаю. Странные ощущения. За стеной отчетливо слышалось гудение автономного генератора, звон хирургических инструментов и тихое перешептывание врачей. Уже который час они борются за жизнь очередной жертвы. Сегодня это уже девятый человек. Военный. Кто же ты?

Санитарки уже привели в порядок мою форму, теперь от нее пахнет точно так же, как и от меня. Мне не сбежать от этого запаха, никуда не скрыться от него. Даже спирт и хлористый раствор для дезинфекции не в силах переплюнуть запах дедовского хозяйственного мыла. Я вновь заступаю на свой пост. В обычных палатах стратегическая  нехватка мест, поэтому многим приходится ютиться в коридорах. На твердых скамейках, на полу, на тесных стульях. Кто-то ждет своей участи на железных каталках, совсем тяжелые пациенты устроены на кроватях, но им от этого не легче. На сорок пять гражданских здесь всего три военных. И радует, что не так много собратьев по оружию пострадало этой ночью. Правда, мне неизвестны точные цифры потерь.
- Штаб-сержант, - второй лейтенант Сайкс останавливает меня. Его лицо покрывает дикая усталость, это видно по его впалым щекам и белому цвету лица, фартук на его груди испачкан кровью, а марлевая повязка безжизненно свисает под подбородком. – Присмотрите  за лейтенантом Меллетом, мне не нравится то, как он отходит от наркоза. Его нельзя оставлять одного.
- Есть, сэр, - встаю по стойке смирно и прикладываю ребро ладони к голове, отдавая честь, хоть к пустой голове и не положено. Слышу, как шумно выдыхает лейтенант, он хлопает меня по плечу, приободряя, и скрывается за металлическими дверьми с надписью «НЕ ВХОДИТЬ».
Я знаю кто такой лейтенант Трой Меллет. Летчик. Бравый солдат, покоряющий небесные просторы. Жертва неудачного налета прошлой ночью. Счастливчик, что смог избежать смерти, плавно посадив свою пташку на горящие земли. Никогда не видел его, лишь слышал, но почему тогда что-то внутри меня громко кричит о том, что я знал его намного раньше до этого дня? Все встало на свои места, когда я только увидел его. Вот это встреча! Я скучал.

Стандартные процедуры. Проверить иглу, подкорректировать скорость капельницы, измерить давление, просчитать пульс. Подготовить ряд обезболивающих, проверить и сменить повязки. Следить за каждым изменением в состоянии и по необходимости докладывать свыше.
Состояние в норме.
Я тенью нависаю над его телом и аккуратно приподнимаю руку, надевая тонометр. Она холодная, даже слишком и я тут же тянусь к его носу. Мою ладонь обдувает прохладный ветерок, из чего я делаю вывод, что мой подопечный жив. И это, несомненно, радует. Совершаю незатейливые действия, когда замечаю, что лейтенант начинает приходить в себя. Встречаюсь с ним глазами и мягко улыбаюсь:
- Добро пожаловать в жизнь, лейтенант, - усмехаюсь, вынимая из ушей стетоскоп. Нас всегда учили, что больным прежде всего важна улыбка, а не скорбящее лицо, уже отправившее бренное тело на тот свет. Мы достаем людей с того самого света. – Что же, давление отличное. Можно в космос отправлять. Как вы себя чувствуете?

+1

4

Black Rebel Motorcycle Club - Fire Walker
[ava]http://funkyimg.com/i/2cgyV.jpg[/ava]
It's a place where we all belong, gives rise to our very own
It's a call in the air we breathe, a sign to the everything
It's a call from where we've gone, to a place we've always known
It's a sign everywhere you go, it's a call when all have gone

    Руки раскинуты в стороны. Ветер пробирается под одежду, забирается за шиворот, скользит по спине, холодит кожу. Глаза закрыты, и под плотно сжатыми веками по небу скользят тени серебряных крыльев. Яркая круглая эмблема трех цветов сияет на солнце, переливается красным, белым и синим, манит к себе, как мишень, и так хочется протянуть руку и коснуться пальцами холодного металла, почувствовать рев зверя внутри корпуса, проникнуть через болты, скрепляющие обшивку и посмотреть, как топливо расплавленным золотом течет по венам рычащего на ветру зверя. Руки всё так же раскинуты, и ветер проходит под ними, над ними, обволакивает тело легкими объятиями, комкает ткань рубашки, мнет форменные брюки и срывает с головы кепку и бросает ее вниз, с обрыва, увлекая по песку и песчанику к лини прибоя. Там, внизу, под моими ногами плещется океан, пенится и принимает в свои объятия чужака из ткани, и цепкими пальцами увлекает на глубину. Я смеюсь и открываю глаза, встречаясь взглядом с голубизной неба, запрокидываю голову и падаю навзничь, позволяя высоким полевым травам окутать меня мягким пряным одеялом, укрыть с головой и пробраться щекоткой под одежду. Я смеюсь громче и вновь закрываю глаза, забирая с собой частичку неба, растворяя его в голубизне своей радужки и пуская мечтами в мысли.
   
    Вдох больше похож на крик раненного зверя, что истекает кровью в капкане охотника где-то в глубине лесной чащи. Ни света, ни спасения. Ничего. Лишь темная ночь без луны, что опускается на мир, скользя причудливыми пугающими тенями по земле. Темные пальцы с острыми когтями тянутся ко мне, впиваются в тело, рвут кожу на полосы, наматывают пряди измазанных в мазуте и авиационном топливе волос. Тень толпятся вокруг меня, заглядывают в лицо, поднимают мои веки и нашептывают древние заклинания на ухо, обдавая зловонным и пробирающим до костей холодом дыхания. Мне бы убежать, расправить руки и взмыть в небо, яркое и голубое, но я не могу, я накрепко прибит страхом и отсутствием сил к кровати, что уже пропиталась кровью и неприятно холодит кожу своими липкими прикосновениями. Мне бы раскрыть глаза и увидеть полевые травы, сходящиеся крест на крест над моей головой, да услышать звон колокольчиков, но всё, что я вижу и слышу - мутные лица и их приглушенные разговоры, не внушающие доверия и надежды на будущее. 
    Боль пронизывает всё мое тело, сковывает члены и вырывается хриплым стоном изо рта, эхом разносясь по операционной. Жар гуляет под кожей, обжигает изнутри, плавит кости, и я могу поклясться, что чувствую каждый свой нерв, что натянут сейчас как струна, готовая в любой момент лопнуть и разорвать меня на части. Вокруг меня люди, их слишком много, и их непрекращающиеся речи режут мой слух, проникают глубоко в мозг, въедаются в подкорку, воспаляя и без того воспаленное сознание. Я пытаюсь смотреть хоть на что-то, сфокусироваться на какой-нибудь неподвижной точке, но комната вокруг меня крутится, вертится, как карусель на праздничной ярмарке. К горлу подступает ком, вертиго продолжается, вихрем закручивая вокруг меня полосы белого света операционной, зеленные халаты врачей и блеск скальпелей. Я закрываю глаза и проваливаюсь в черное липкое небытие, в котором нет ни капли голубого, небесного цвета.

   — Смотри, я лечу!
    Руки расставлены в стороны, пальцы сложены ровно, так, чтобы ладони были одним целым, как логичное продолжение руки. Прижимная сила должна помочь, а через пальцы не должен просачиваться ветер, иначе полет обречен на провал и неминуемую катастрофу. Я смеюсь, нарезая круги по старому деревянному пирсу, и чайки над моей головой радостно вовлекаются в танец ветра и солнца, кричат и смеются, так же громко и задорно, как и я. Мой смех звенит в воздухе и камешками скользит по гладкой поверхности воды, срывается и с громким всплеском опускает вниз, на глубину. Мне легко и свободно, и я никогда, никогда в своей жизни еще не был настолько близок к своей мечте. Всего лишь один взмах воображаемых крыльев и я полечу не вниз, а вверх. Мои волосы мокнут от воды, соль пробирается под кожу, а ресницы слиплись, но я всё равно продолжаю смеяться, ведь со мной рядом мой боевой напарник, мой брат по оружию и лучший друг на земле и в небе.
    — Ноно, так нельзя! Я же боюсь...щекотки! Ну прекрати!
    Он валит меня в прибой, продолжая своё темное дело. Два самолета столкнулись и давно потерпели крушение, а мы два храбрых пилота, что смогли выпрыгнуть и спастись в последний момент. Жар от взрыва всё  еще горит на моих плечах и лопатках, и мне всё равно, что меня опалило солнце - в моей голове катастрофа и взрыв были слишком яркими, чтобы не поверить в их реальность. Моя одежда потрепана, и Ноно выглядит не лучше. Мы несколько дней не ели, ведь на острове, на котором мы оказались, нет никого, кроме нас. Нет даже кокосов или пальмовых листьев - лишь песок и водная гладь вокруг. Но мы не боимся. Мы дурачимся и смеемся, ведь если мы выжили, упав с неба, то никакие передряги на суши для нас уже не страшны.
    — Ага! — Пальцы рассекают воздух и сжимаются на чужих плечах, и из последних сил я переворачиваюсь, нависаю над Дени и смеюсь ему в лицо, победно вскидываю руки и бью по воде ладонями, пуская ворох брызг в разные стороны. — Моя взяла!

    Под плотно закрытыми веками мелькают расплывчатые образы. Я не могу удержаться за них или попросить замедлиться, поэтому всего лишь наблюдаю, нервно кусая истерзанные ветром губы. Мой друг, мои родители, мой первый полет, моя сестра, ушедшая слишком рано, мой пес, виляющий хвостом при встрече - я не могу удержать их, дорогих и близких сердцу, как бы не тянулся к ним и как бы громко не кричал. Слезы стекают по щекам. Я беспомощен и ничтожен. Сейчас больше, чем обычно. Мои крылья измяты, перья сломаны, и я уже не могу взлететь, не могу разбежаться и подпрыгнуть из-за расплавленных костей. Тело ломит. Тело ноет. Голова идет кругом. Я открываю глаза и выдыхаю. Слишком ярко.
    Надо мной склоняется тень, и я невольно вздрагиваю, вспоминая лес и пойманного в западню зверя, но мысль быстро ускользает, убегает и прячется где-то под больничной койкой, сворачиваясь там клубком и довольно урча, зная, что с наступление ночи вновь придет час её триумфа. Мои пальцы нервно сжимают ткань больничных простыней, а глаза всё так же слезятся, не в силах привыкнуть к белизне окружающего мира. Сейчас мне как никогда не хватает голубого цвета.
    Голос. Знакомый до боли голос вырывает меня из оцепенения, вытягивает из цепких лап наркоза и липкой вязкой темноты, и выкидывает на сушу, как пойманную в сеть рыбу. Я так же жадно хватаю воздух ртом, раскрываю широко глаза и пытаюсь подняться на дрожащих руках, но быстро падаю обратно на подушки. Всё еще слишком слаб. Воспоминания волнами прокатываются по сознанию, возвращая хронологию событий, восстанавливая всё ужасы минувшей ночи. Вдыхаю полной грудью, но не чувствую запах гари и паленной плоти, прикрываю глаза и делаю еще один вдох. Хлорка и крахмал. Я в безопасности.
    — Чувствую? — Я не сразу отзываюсь на вопрос, и пытаюсь найти источник голоса, стараясь привести своё зрение в норму. Глаза чуть слезятся, а картинка всё еще мутная. Надеюсь, никто не узнает, что мои проблемы со зрением вполне реальны, а не вызваны наркозом, иначе моё место в кабине самолета займет кто-то более честный и способный. — Я себя чувствую...это определенно хорошо, не правда ли, доктор?
    Смеюсь, хрипло и сдавленно, поднимаясь и садясь на кровати, прижимаясь спиной к высокой твердой подушке, которую мне помог подставить под спину врач. Его голос знаком, и когда его пальцы касаются моей руки, чтобы найти вену и сделать укол, меня пробивает током и знакомым теплом. Я не могу понять, не могу довериться своим ощущениям, что подвели меня минувшей ночью, но я всё же слепо следую за интуицией, в который раз наступая на одни и те же грабли, надеясь, что в этот раз шишка выскочит с другой стороны. Мне страшно поднять взгляд, что пришел в норму и теперь вполне четко видит пальцы на моей руке и яркую блестящую иглу от шприца. Я чувствую укол и вздрагиваю, поднимаю глаза вверх и сталкиваюсь со знакомыми до боли серыми глазами.
    — Ноно?!
    Как же я скучал...

+1

5

http://se.uploads.ru/pF0Ib.gif

Eminem – Like Toy Soldier's
Step by step, heart to heart, left right left
We all fall down like toy soldiers
Bit by bit, torn apart, we never win
But the battle wages on for toy soldiers

Свет горит, но дома никого нет. Я внимательно наблюдаю за тем, как мой ангел пытается подняться, но подрезанные крылья тянут его к земле, обратно вниз. Не позволяя больше взмывать в воздух, невидимые силы более не желают лицезреть его в небе, в его привычной среде обитания. Мне кажется, я даже слышу, как они насмехаются над ним, злобно скалясь и потирая руки. Мы не смогли убить тебя, но воздушное пространство отныне закрыто для тебя.
Я, в какой-то степени, помогаю этим силам, ведь при очередной попытке лейтенанта подняться, я сам аккуратно ухватываю его за плечи и чуть надавливаю, укладывая его обратно. Не надо торопиться, еще не время, не стоит разбазаривать силы на такие элементарные вещи, организм против, и сейчас ты должен повиноваться ему, а не наоборот.

— Трой, ну, лежи ты спокойно, это совсем не больно! — я заговорщицки хихикаю и потираю руки, пока мой брат по оружию и сосед по двору пытается увернуться и разглядеть, что я хочу сделать.
Солнце уже заботливо пригрело нас на траве, чьи кончики пшеничного цвета тянулись высоко в небо, желая достигнуть солнца, опалиться еще сильнее и сгореть заживо. Мои волосы все еще мокрые от нашего недавнего погружения, а лопасти крыльев, коими служили мои пальцы, дрожат предательски, будто совершили преступление.
— Мы должны спасти солдата внутри тебя! Как ты не понимаешь? — я заливаюсь громким смехом, когда Трой вскрикивает и ухватывается за свое плечо. Я ввел ему инъекцию против столбняка и болевого шока простым движением сухой травинки, что в одночасье развалилась пополам, сложив свои обязанности медицинского шприца. — Зато ты снова будешь жить! И сможешь покорять небо! Смотри, оно так близко к нам.
Вновь щекочу, вновь заливаюсь громким смехом, да таким, что нас, наверное, слышит вся округа. Хотя, постойте, мы же на необитаемом острове, а это значит, что мы принадлежим только себе, только нашим мечтам и законы у нас свои, которые мы вольны изменять так, как захотим и сколько захотим. Вот только жаль, что совсем скоро это закончится. С закатом солнца, с первыми звездами, с концом этого дня. Но у нас есть возможность возродиться завтра, ведь столько земель еще не исследовали наши маленькие ножки. Еще столько желаний и идей не было реализовано. Но мы должны. Когда, если не сейчас?

Идиотская улыбка не сходит с моего лица, добавляя в голову все больше и больше воспоминаний из такого, казалось бы, далекого детства. А искры в моих глазах теперь не потушит ни одна пожарная бригада. Слишком силен огонь, слишком властен очаг возгорания. А его затушить не сможет никто.
— Это, безусловно, отличная новость, — я киваю и улыбаюсь еще шире, внимательно разглядывая лицо моего пациента. Сколько лет прошло? Три года? Четыре? А может уже и шестой год стучит в двери. Так сразу и не вспомнишь, лишь помню, что было это очень давно и больно. Расставание это всегда больно, а особенно наше с ним. Обрушились наши общие мечты и планы, которые мы так тщательно строили, будучи совсем юными. Страшнее, чем последний день Помпеи. Слишком не реальным мне все казалось это тогда. Мы оказались по разные стороны баррикад, в совершенно разных мирах, хоть оба и служили на благо родине. И никто из нас не знал, что судьба когда-то вот так сведет нас.
Снова.
Вместе.

— Так, Троянский, давай договоримся, что отныне никакого Ноно не будет, — заявил я, когда в очередной раз услышал от него такую интерпретацию своего имени. Нам тогда было по шестнадцать, и я уже решил, что все же пора вырасти. В конце концов, я уже не маленький мальчик, да и звучит, как кличка для пса. Трой был человеком слова, он обещал, он сделал. И я не знал, что когда-либо пожалею о своих словах. Мне стоило задержаться в детстве.

Рука и желает дернуться, когда слышу свое имя, но я не позволяю сделать ей этого, ведь в пальцах моих зажата игла и она уже медленно протыкает плоть летчика, желая заполучить немного молодой крови. Именно поэтому холод плывет по позвоночнику, заставляя вздрогнуть, и покрывает все тело мурашками. Дыхание невольно учащается, а в горле в миг все пересохло, заставляя нервно сглатывать. Никто и никогда меня так не называл, настолько привык к незатейливому сокращению, что настоящее имя казалось каким-то чужим, холодным, грубым и оно резало меня на части. Я забыл то тепло, что Трой вкладывал в это имя. Я, правда, скучал.
Закрыл глаза и мотнул головой. Не надо. Иначе я дам слабину и разревусь прямо здесь, прямо рядом с тобой. Это будет глупо, но я так рад тебя видеть. Живым. Пусть и потрепанным слегка.
— Ну, вот, все — я улыбаюсь и заботливо сгибаю его руку в локте, прижимая вату, поднимаю взгляд и встречаюсь с голубым океаном его глаз, моментом проваливаюсь и тону в нем. Я настолько сильно зацепился за его взгляд, что теперь просто не в силах был отстраниться.
— Привет, — проговорил я и тяжело выдохнул, будто на мои плечи упал неподъемный вес, заставляя меня немного скорчиться и изогнуться в спине. До сих пор не верю. – Боже мой, Трой, неужели это правда ты?! – моя голова склоняется на бок, желая лучше рассмотреть лицо передо мной, что так измученно смотрит на меня. Мне хочется навалиться на него, крепок обнять и похлопать по плечу, но я понимаю, что ему и так тяжело, куда еще мою тушу. Поэтому я лишь крепче сжимаю его руку в своей и снова широко улыбаюсь.
- Я так рад, что с тобой все хорошо, - кусаю губы, и хмурюсь от собственных действий. – Хотя потрепало тебя знатно.
В моей голове творится сплошной сумбур, и я не могу понять свои чувства. Я слишком шокирован, слишком потрясен этой встречей. И счастье мое сейчас делится надвое. Я рад что вижу его живым, а не лицезрю его фото на эмали. 
[icon]https://pp.vk.me/c631226/v631226778/36917/icPjm1miwc8.jpg[/icon]

+1

6

Troye Sivan - Fools
Oh, our lives don't collide, I'm aware of this
The differences and impulses and your obsession with
The little things, you like stick, and I like aerosol
I don't give a fuck, I'm not giving up, I still want it all

    — Ноно, пожалуйста, я...
    Он отдергивает свою руку. Стоит в шаге от меня, а находится будто на другом краю света. Мне неожиданно становится очень холодно и безумно одиноко, до тоски и слез в глазах, что застыли предательской пеленой, туманящей взгляд. Я не могу понять своей ошибки. Я не хочу осознавать то, что это конец. В моих мечтах всё было абсолютно иначе. Был дом, большой и просторный, со светлыми потолками и патио, на котором так приятно было бы сидеть в жаркий летний день и пить лимонад. В моих мечтах был сад, цветущие розовые кусты и шибушной пёс яркого рыжего окраса с одним черным ухом и белыми пятнами на коротких лапах. Я видел спальню, нашу, общую, кухню, на которой можно было бы готовить завтраки и ужины, печь блины и заливать их кленовым сиропом. А моих мечтах были ночи, наполненные нежностью и полные влюбленных взглядов,что мерцали бы в темноте ярче звёзд на ночном небе. Всё это было там, в призрачном будущем, невозможном и нереальном, но таком сладком и приятном, что не хотелось его отпускать, пусть даже оно и навсегда останется лишь в мире грёз.
    — Послушай меня, пожалуйста, Ноно, дай мне объяснить...
    Он кричит на меня, срывается, бьет кулаком по столу. Бьет им о стену. Я вздрагиваю от каждого удара и сжимаю свои плечи своими же руками, думая по глупости, что эти объятия смогут меня спасти от неминуемой истерики, что пройдет бурей внутри и осядет слезами на ресницах. Его серые глаза сейчас напоминают грозовое небо над морем, рядом с которым мы выросли. Море, в котором мы утопили столько камней и монеток, что вполне хватило бы исполнить желания целого города или небольшой страны. Но мне плевать на все возможные желания незнакомых мне людей, я хочу лишь одного - чтобы моё желание исполнилось. Я хочу быть с ним, чтобы это не значило и сколько бы проблем в будущем не принесло.
    Я не верю в то, что он говорит. Я не верю в то, что всё закончится вот так. Его травма, загипсованная рука и моё приглашение в летную академию. Мы хотели летать вместе, он должен помнить об этом, и если его крылья подрезали, я не оставлю его. Я останусь здесь, в этом городе, в этом доме, рядом. Мы будем как прежде гулять, держась за руки, представляя себя мальчишками, будем лежать в высокой траве и грезить о небе, которое когда-нибудь станет нашим. Я пытаюсь докричаться до него, донести свои мысли, высказать мечты, сделать их его частью, но получаю лишь стену безразличия и тихого презрения, что плещется на дне его зрачков. Он гонит меня из своего дома, из своей жизни, вычеркивает как строчку, написанную по ошибке, но ведь я не виноват. Я не виноват!

   — Ноно...пожалуйста, я...я люблю тебя....

Primal Scream - Keep Your Dreams
Starkest ice age, you will rust, time will turn your bones to dust
Alchemist turn lead to gold, keep your dreams
Don't sell your soul, be careful

    Солнце касается полога больничной кровати, медленно и неспешно, будто раздумывая, ползет вверх, касаясь моих коленей, скрытых простынями, и поднимается выше, задевая губы, даря им улыбку, и путается теплым золотым светом в смятых кудрях, скользит за уши, поджигая кончики, заставляя их пылать от смущения и радость, и проскальзывает в глаза, искрами рассыпаясь по ресницам. Мой взгляд лучится и я смахиваю подступившие к уголкам глаз слезы, улыбаюсь шире и чуть касаюсь слабыми подрагивающими пальцами его руки. Мой Ноно. Ты так вырос. Возмужал. Но совершенно не изменился.
    — Я не могу понять, это последствия наркоза, или это и вправду ты, Арно Дени?
    Мои губы чуть дрожат, как и голос, что всё еще немного хрипит и звучит непривычно. Давно я не произносил этого имени вслух, и сейчас уже и не упомнить, сколько времени прошло. Год? Два? Целая вечность? Порой кажется, что детство было не со мной, а с каким-то другим Троем Меллетом, который знал, что такое любовь, счастье и радостный смех. Мне кажется, что я всё это тоже когда-то знал, да вот незадача - забыл, и сейчас внутри меня разгорается из тлеющего столько лет уголька настоящий пожар. Вскоре он поглотит меня всего, лихорадкой расползется по нервам, опалит кожу, сожжет сердце и оставит на его месте оплавленную рану. Моя интуиция подсказывает мне, что лучше бежать, бежать и не оборачиваться, но даже если бы я и хотел, то не смог бы этого сделать. Не в моем нынешнем состоянии.
     — Кстати, а что со мной? — Я пытаюсь улыбаться и шутить, вздергивая бровь и придирчиво поворачиваю голову из стороны в сторону, но на самом деле я боюсь. Я не знаю, какие ранения получил за прошлый вылет и смогу ли совершить следующий. Мои руки на месте, глаза видят, я могу говорить и дышать самостоятельно, и это и вправду хорошие новости. Я пытаюсь приподняться на кровати вновь, и подмечаю,что и ноги мои на месте, обе, целые и, судя по всему, невредимые. Вот только режущая резкая боль в области груди и живота заставляет меня вскрикнуть и осесть на кровать, роняя голову на руку Арно, что так вовремя подоспел со своей поддержкой и помощью. — Не знаю, что это, но было больно. 
    Дени улыбается, мягко, по-доброму, и я вижу его голову в обрамлении полевых трав и облаков, но мои грезы развеиваются так же быстро, как и туман с первыми лучами солнца, когда ширму, ограждающую мою кровать от остальной палаты, отодвигают руки взрослой и серьезной женщины. Она тарахтит и бубнит себе под нос, забирая из рук Дени миску с лекарствами и бинтами, и наглым образом отталкивает его в сторону, видимо намекая на то, что пришла её очередь заботиться о пациенте. Я лишь пожимаю плечами и улыбаюсь, подмигивая Ноно. Мы смогли найти друг друга. Сможем сделать это и вновь. Я-то точно никуда не убегу.

[ava]http://funkyimg.com/i/2cgyV.jpg[/ava]

+1

7

Ivarelly – Fast and Sad

— Зачем? Зачем что-то объяснять? Что от этого изменится? И я, кажется, просил не называть меня так!
Стены дрожали. Казалось, совсем немного и мой голос разрушит эти бетонные ограждения, открывая нас всему миру, подставляя наши тела холодным ветрам. Во мне закипала злость, кричала зависть, и распевался соловьем мой эгоизм. Я мечтал вместе с Троем, был неотъемлемой частью этого процесса и всегда думал, что вдвоем мы - сила. Что мы справимся со всеми невзгодами и преградами. Вместе. Я всегда желал Трою только хорошего. Точно так же, как и он сам, а может даже и больше, хотел, чтобы его мечты и желания вышли за пределы его сознания и воплотились в жизнь.
И что теперь? Теперь, когда он получил приглашение в летную академию, я не хочу, чтобы он туда поступал. Чтобы уезжал и оставлял меня здесь. Одного. Я ненавидел его и себя одновременно, хотя, по сути, он то был ни в чем не виноват. Он шел к своей цели, и он ее достиг, а то, что я со своими травмами остаюсь на гражданке — только моя вина. Но опять же, я искал причину в других, считая, что все происходящее вокруг меня — вселенский заговор.
— Мне плевать, — произношу на последнем дыхании и указываю здоровой рукой в направлении двери. — Уходи, — и мое тело обессилено падает на скрипучее кресло. Боль в позвоночнике тут же напоминает о себе и резкой вспышкой разносится по всему телу. Мои щеки горят пуще прежнего, а голова наливается свинцом, тяжелея с каждой секундой. Тело дрожит, а я еле сдерживаю себя, чтобы предательские слезы не хлынули из глаз. Они уже собрались в их уголках и готовы совершить прыжок в бездну, но силой воли я удерживаю их в себе.
Пошло все к черту! Ничего уже не будет. Ни нашего детского смеха, ни наших улыбок, взглядов, обращенных друг другу и наполненных большим смыслом, чем слова, которые мы говорили друг другу. Пути уже разошлись. Делаю это для тебя. Без меня ты достигнешь большего, чем со мной. Поэтому иди. Иди и не оборачивайся. Я лишь хочу, чтобы ты берег себя. И я никогда не скажу тебе этого, но я тоже люблю тебя, Трой.


Я все еще не верю своим глазам и не позволяю глазам Троя сделать то же самое, когда он обращается ко мне полным именем. Я лишь улыбаюсь одними уголками и веду себя очень сдержанно, особо не выказывая свою радость, что внутри просто разрывала меня на мелкие кусочки, собирала в одну непонятную кучу и ветром снова раздувала по разным сторонам света. Его прикосновение порождает во мне электрические импульсы, что так приятно щекочут нервные окончания, заставляя все тело содрогаться в мелкой дрожи. Я терялся и путался в собственных мыслях. Нервничал. Мне было страшно от чего-то.
— Штабной сержант Дени, попрошу, —  слишком с серьезной наигранностью произношу я, тут же сдаваясь и заходясь тихим смехом. Я все же помню, что мы тут не одни и за ширмой есть еще больные. А после я вдруг вспоминаю о правилах субординации и понимаю, что уже нарушаю их своим поведением. Сглатываю нервно и отхожу от койки. Снова гремлю приборами, вслушиваясь в каждый посторонний шорох.
— Простите, лейтенант, — я поджимаю губы и больно кусаю их. Какой же я идиот. Для чего я начал это разделение по чинам? Мы же друзья. Мы же сто лет знакомы. Глупец. Но из песни, как говорится, слов не выкинешь, поэтому я стараюсь замять эту ситуацию, быстро переводя тему.
— Весьма удачное приземление, я бы сказал. Назвать иначе то, что с Вами произошло, язык не поворачивается. Хотя, честно говоря, я толком и не знаю, что с Вами случилось, мистер Меллет. Но точно знаю одно, что небо ждет Вас, лейтенант. Обратно. К себе. Но лишь через время, — я поворачиваюсь и мигом подлетаю к койке Троя, подхватываю и аккуратно укладываю его на подушки. — Если будете хорошо вести себя и бросите попытки подняться. Врач сказал, должно пройти как минимум дня три, чтобы все швы затянулись и не так сильно беспокоили. Потом уже только садиться и...
Я не успеваю договорить, зашедшая медсестра одним своим взглядом заставляет улыбку на моих губах сбежать и спрятаться в темном углу. Я не противостою ей, лишь передаю пилота в ее властные огромные руки, заведомо зная, что она позаботится о нем.
Отдаю честь и, разворачиваясь на пятках, покидаю пределы палаты, стремительным шагом вылетая сначала за ширму, а там, обогнув по диагонали просторную комнату, выхожу за дверь.

Nirvana – Something  in the Way

Underneath the bridge
The tarp has sprung a leak
And the animals I've trapped
Have all become my pets
And I'm living off of grass
And the drippings from the ceiling
It's okay to eat fish
'Cause they don't have any feelings

Мокрая пелена перекрывает мне обзор, а я не могу понять, это от быстрого шага или от вновь нахлынувших эмоций. Останавливаюсь посреди пустующего холла больницы и припадаю к стене, больно ударяя по ней кулаком. Словно молнией поразило. Руку начинает тянуть, скручивать, а предплечье, кажется, заходило ходуном. Старые травмы не дают о себе забыть. Закрываю глаза и сдавленно выдыхаю, стискивая зубы до боли. Меня вновь одолевают воспоминания, которые мне так хочется забыть, восходит день, который мне так хочется изменить, но я понимаю, что сделать это уже нет возможности. Я и рад забыть, но он был переломным в наших отношениях, а такое не забывается. Вряд ли можно забыть момент, когда твоя жизнь меняется полностью.
Едва заметным жестом смахиваю слезу со своей щеки и выпрямляюсь по стойке смирно, когда мимо меня, вдруг откуда ни возьмись, проносятся санитары с каталкой. На ней человек, он кричит и ругается, а нога, точнее та часть, что от нее осталась, содрогается в судороге. Санитары с силой вжимают его в каталку, не позволяя тому подняться, а меня поражает, откуда у этого человека без стопы столько сил. Рядом крутится Сайкс, пытаясь вколоть обезболивающее. Я же стою совсем рядом с ними, полный оцепенения и страха. Я уже многое повидал, но все никак не могу привыкнуть, каждый раз смотря на каждого пациента, пропуская их боль и страх через себя, все это вызывает у меня приступ легкой паники и рвотные позывы. Мне давно пора стать более циничным.
— Что ты любуешься, как в музее? — рявкнул Сайкс, других слов не понадобилось. Вчетвером мы смогли- таки утихомирить пострадавшего. — В операционную его, — мужчина махнул рукой, и санитары выполнили приказ начальника. Я смотрел же на лейтенанта растерянным взглядом, то и дело, отводя его, чтобы спрятать свои раскрасневшиеся глаза.
— Я могу помочь в операционной, — выдал я уверенно, но в ушах лейтенанта это явно прозвучало, как мяуканье котенка. Он безразлично посмотрел на меня и мотнул головой.
— Лучше метнись в город и достань мне водки. Тогда этот день сможет закончиться. Шуруй.
— Есть, — вновь повинуюсь и исчезаю с горизонта так же стремительно, как появился на нем.
Меня одолевает злость и разочарование. Снова никакой пользы, ничего не добился, ничерта не могу. Меня бесит, что я лишь мальчик на побегушках, а в большее меня и не ставят. Я хочу помогать людям, получать знания в медицине, чувствовать все это на практике, а не бегать начальству за выпивкой в городе, который объявил военное положение!
От злости я пинаю ногой стену и снова бужу свои старые раны. Обида застревает в горле противным комом, который ни проглотить, ни сплюнуть. Он налетом оседает на стенках и царапает мою глотку. Мне хочется закричать, но и этого я сделать тоже не могу. Я окончательно замыкаюсь в себе и просто начинаю путь по улицам, что еще несколько часов назад пылали огнем, наполнялись звуками человеческих криков и свистом бомб. Запах спирта, который я несу за собой, мешается с запахом гари и смерти, что, кажется, просто идет за тобой по пятам. Наверное, это ощущение не дает мне остановиться.
Практически все магазины и лавки закрыты, введен комендантский час, улицы патрулируются. Несмотря на все это, по проспектам ходят люди, а лавки в парке, мимо которого я только что прошмыгнул, заняты. Это странно. Неужели люди ничего не боятся? Или они думают, что это все шутки немецкой армии? Ха-ха. Какая-то неведомая сила останавливает меня рядом с дубовой дверью, выкрашенной в красный цвет. Витрины занавешены черным полотном, но сквозь узкую щель виден свет и редкие тени. Скошенная табличка гласит «Bakery» , и запах доносящийся из-за плотно закрытых дверей подтверждает то, что они работают. Мину безразличия перекрывает улыбка, а сам я поднимаю по скрипучей лестнице, вновь подвергнув свое сознание воспоминаниям.

Дверь тихо открывается. В детской комнате темно, только ночник освещает пространство. В ней тихо и я сразу же думаю, то ли время я выбрал для визита. Но Меллеты старшие дали добро, а значит, никаких проблем возникнуть не должно.
Трой свалился с гриппом и уже вторую неделю не выходил на улицу и вообще сидел в четырех стенах, без единого намека на выздоровление. Я ужасно тосковал по своему другу, вечера проходилось проводить одному. Один планировал на пшеничных полях, один погружался на морские глубины, один наблюдал за тем, как солнце заходит за горизонт и, как невидимый волшебник зажигает на небе яркие огоньки именуемые звездами. Хотя, мои мысли всегда были о нем, наверное, поэтому было не так одиноко.  Родители строго настрого наказали мне не появляться на пороге его дома, боясь, что я заражусь, поэтому сегодня, рискуя собственным здоровьем и отношениями с родителями, я тайком выбрался из дома и пришел к Трою в гости.
— Трой, — тихо шепчу я, боясь, что меня заметят, медленно ступаю в полумрак комнаты, переступая через разваленные на полу игрушки. Эта картина забавляет меня, потому что я сразу же вспоминаю свой беспорядок, отмечая для себя то, как мы похожи с моим другом. Поднимаю взгляд и замечаю его, лежащим в кровати, под несколькими одеялами. Зачем так много? Молчаливо спрашиваю себя, но не спешу разбираться. Я в своей жизни болел один раз и то, говорят, это давно было, поэтому таких мучений не помню. Мне в тонкой куртке жарко. А каково же ему? — Эй, пилот, как твое здоровье? — нагло забираюсь на кровать  и устраиваюсь в его ногах. Трой напоминает мне котенка, от чего я шумно умиляюсь и широко улыбаюсь.
— Мне скучно без тебя, — фыркнул и насупил брови, поглядывая на моего брата по оружию немного исподлобья. — Хватит болеть! Я принес тебе отличное лекарство, — и из бумажного пакета мои руки вынимают огромный рогалик, который я тут же протягиваю Трою. — Ты даже представить себе не можешь, насколько целительная вещь! Ни одно лекарство так не может! — и мы заливаемся громким смехом, разряжая спертый болезнью, воздух.

[icon]https://pp.vk.me/c631226/v631226778/36917/icPjm1miwc8.jpg[/icon]

+1

8

Primal Scream - Kowalski
The question is not when he's gonna stop
But who is gonna stop him...

    Вой сирены разносится по коридорам и пробирается через дверные проемы в палаты, заполняет собой все пространства, тенями разрушенных домов и жизней скользит по стенам, запрыгивает на кровати и скачет там, как непоседливый ребенок, а после срывает покрывала, срывает кожу, обнажая страх и панику, что затаилась где-то на губах сдавленным выдохом. Страх окутывает всё живое, затягивает в свои сети и сдерживает в своих крепких, убийственных объятиях, не давая пошевелиться или хотя бы вдохнуть полной грудью спертый и пропитанный ужасом и дурными предчувствиями воздух. Страх режет по живому, вспарывает еще не затянувшиеся и не зажившие раны, разрывает кожу и ткань, пробираясь острыми когтями внутрь, пуская по крови ядовитую смесь из древних инстинктов, что никак не могут договориться между собой: бежать или вступать в бой, защищаться или же спасать собственную шкуру.
    Моё тело трясется в истерике, меня бросает в жар, а испарина покрывает спину, стекая каплями холодного пота от затылка к пояснице. Меня пробирает насквозь желанием броситься в бой, желанием спасти тех, кто мне дорог, тех, кого я так давно потерял и тех, кого совсем недавно обрел вновь. Мои пальцы нервно сжимают больничные простыни, рвут ткань и до накаляют кости до бела, желая вырваться из плена лекарств и ремней, которыми моё тело приковано к кровати. Дергаюсь, пытаюсь разорвать оковы, но всё тщетно, и можно лишь мотать головой и кричать что есть силы, набирая полные легкие раскаленного падающими на Лондон бомбами воздуха. Будто раненный зверь бьюсь в клетке, раздираю кожу в кровь о стальные прутья и до боли натягиваю цепи, что врезаются в тело, оставляя на нем уродливые отметины и следы. Чьи-то руки держат меня, крепко, сильно, бьют по лицу ладонями. Я слышу голоса, недружелюбные, обеспокоенные или же напротив, безучастные и уставшие. Голова идет кругом, а руку пробивает острая боль. Минута, и тьма поглощает меня полностью...

Peace - Someday
Truth be told that we grow old and live without regret
Stop and stare, pretend to care, remember you'll forget
Looking back at photographs, gorgeous, young, in white and black
Perfect skin, pure within but heaven wouldn't let you in

    В комнате темно настолько, что черт ногу сломит. Шторы наглухо закрывают окно, не пропуская ни крупицы солнца, что ярко расцветает на небосводе моего любимого, голубого, цвета.  Дышать тяжело. Быть может всему виной количество одеял,что укрывают мое тело. А быть может причина в том, что в моих легких полно жидкости, которую выкачивают раз в день при помощи большой иглы. Мне страшно только от одной мысли об этом, а от самих воспоминаний меня бросает в жар, и я в очередной раз роняю голову на подушки, тяжело выдыхая и прикрывая глаза. Болеть не любит никто, и это вдвойне сложней и неприятней, когда ты ребенок, что бредит небом и скучает по своему лучшему другу.
    Мысли в голове путаются, мешаются со сновидениями и мечтами о будущих полетах, о небе и криках чаек. Перед глазами плывут облака, расступаются и являют взору яркое небо цвета лазури, что уходит далеко и на горизонте сливается с гладкой поверхностью океана, сливаясь с ним и образуя единое целое - не поймешь, где верх, а где низ, где начало, а где конец. Бесконечность как она есть, захватывающая, неимоверная и такая реальная, что хочется кусать губы в кровь и вопить в полный голос от восторга, что разрывает изнутри смесью радости и страха.
    Из пелены мыслей меня вырывает тихий скрип половиц, который можно списать на остатки сна или же чрезмерную фантазию, но запах ванили и печенных яблок врывается в мой кокон, опаляет ноздри и приятным теплом разливается по телу, навевая воспоминания и заставляет меня приподняться на кровати. Я похож на ночного зверя или же на крота - такой же лохматый, помятый и полуслепой - щурюсь, моргаю часто и даже помогаю своим векам пальцами, поднимая их выше, пытаясь раскрыть глаза шире. Я всматриваюсь в темноту перед собой и вижу знакомый силуэт, а после моих ушей касается родной голос, заставляя меня расцветать в улыбке и расчувствованно шмыгать носом.
    — Пилот слег с воздушной лихорадкой. — Мой голос хрипит, но радостные нотки перебивают все, пока мои пальцы уже мнут мягкую сдобу рогалика. Даже через заложенный нос я чувствую его аромат, и пусть это всего лишь воспоминания, я верю в то, что запах свежей выпечки реален как никогда. — Знаешь, так бывает, если очень громко смеешься, открывая широко рот. Ты просто не замечаешь, а облака заползают к тебе в легкие и там начинают разрастаться, а потом начинает идти дождь и всё - ты промок изнутри. И видишь результат.
    Смеюсь и впиваюсь зубами в край рогалика, закатываю глаза от удовольствия и мычу что-то невразумительное. Жую жадно, облизываю сахарную пудру с губ, и только после вспоминаю, что я не один, и вновь открываю глаза, виновато смотря на Ноно. Улыбаюсь извиняясь и разламываю сдобный рогалик с начинкой пополам, одну половину оставляя себе, а вторую протягиваю Дени. Какое-то время мы просто сидим в тишине и полумраке, жуем сладкое лакомство и изредка улыбаемся, поглядывая друг на друга, сдерживая смех и подталкивая друг друга плечами и локтями. Наша маленькая тайна. Очередной секрет, который мы никому не расскажем.
    — Ты ведь знаешь, что ты мой лучший друг? — Я смотрю на Ноно и смеюсь, замечая сахарную пудру у него на носу. Стираю ее салфеткой и фыркаю, видя, как он забавно морщит нос. — Мой самый лучший друг.

   
    Утро прорывается сквозь окна яркими лучами солнца, скользит по моему лицо и мягким теплом касается век. Во рту сухо, а страх после ночи так и не отступил. Мои пальцы дрожат, а голова кружится, но я всё же приподнимаюсь на локтях, замечая краем глаза что-то, лежащее на тумбе возле кровати. Поворачиваю голову и замечаю бумажный пакет, пропитанный пятнами масла и источающий такой знакомый запах. Запах детства и спокойствия. Тянусь к нему и устраиваю у себя на коленях, неловко раскрываю, разрывая бумагу, и не верящим взглядом смотрю на рогалик с яблочным повидлом. Он блестит румяными боками на солнце, липнет сахарной пудрой к пальцам, пробуждая такие давние и почти что забытые воспоминания. Шорох за ширмой и мелькнувшая тень выдают присутствие того, о ком еще вчера я мог лишь вспоминать с грустью, а сегодня могу даже коснуться и почувствовать на себе мягкий теплый взгляд.
    — Выбирайся из убежища, Арно, я тебя вижу. — В моей голосе слышится улыбка, пусть он хрип и низок, а сам я не в состоянии разломить рогалик пополам. Но я могу попросить. — Пожалуйста, Арно, раздели его на две части. Мне целого много.
[ava]http://funkyimg.com/i/2cgyV.jpg[/ava]

+1

9

Dirty South - Walking Alone

You're waiting by the phone?
Yeah, just hang it up
I promise you
You'll never be walking alone!

Я покидаю булочную и не перестаю облизываться, довольно закатывая глаза, не отпуская от себя ни на шаг те сладкие воспоминания, что с таким старанием мне подкидывало мое подсознание. Мне трудно сдерживать тихий смех, что так и норовит вырваться из моей груди. Мне не важно, как на меня посмотрят окружающие. Просто сегодня, в разгар общего горя, я стал чуточку счастливее. И лишь потому, что человек, о котором я думал день и ночь, тот самый с которым провел все свое детство, вновь появился в моей жизни. Эти мысли не дают мне покоя.
— Прямо как в детстве, — глубоко вбираю запах свежей выпечки и, наверное, это последнее, что я сделал.
Не могу разобрать, что произошло дальше. Просто в одночасье все переменилось. Небо, налитое свинцом, опускалось все ниже и ниже. А когда я поднял голову и обратил свой вопрошающий взор к темным грозовым облакам, небо рухнуло и накрыло все вокруг меня темной и беспросветной пеленой. Еще какое-то время я слышал грохот и скрежет металла, слышал отдаленные взрывы и, кажется, свист пуль. А потом все затихло, а темнота еще больше сгустилась надо мной, накрывая коконом.
Я умер? Я не могу умереть. По крайней мере, не сегодня. Не в тот день, когда я стал на шаг ближе к своему прошлому. Не в тот день, когда я могу изменить настоящее и чуть-чуть предвидеть будущее. Я слишком молод для прогулок по небесам, я слишком грешен, чтобы преодолевать круги ада, пытаясь взобраться наверх. Я должен встать. Встать и идти, чтобы в следующий раз снова упасть. Но я должен!
Глаза медленно открываются, и я не сразу понимаю, что с порога пекарни я так и не сдвинулся.  Кто-то тянет меня за рукав рубашки, чужой и незнакомый голос зовет, а я боюсь поворачиваться в сторону зовущего, так как не уверен, что я в полном порядке.
— Солдатик, вставай. Ох, как же тебя угораздило!
Неуверенно повернул голову в сторону звука, потом в другую и заметил в опасной близости с собой бетонную плиту, весом не менее трехсот килограмм. По моему телу тут же пробежал электрический разряд и холод в минус пятьдесят градусов, заставляя выпрямиться и резко вскочить на ноги. Я сделал это зря. Голова пошла кругом, а картинка начала плыть. Меня шатало из стороны в сторону и единственное, что удерживало меня в равновесии, это чья-то рука, что неуверенно стискивала мое запястье и локоть.
— В рубашке ты родился, сынок.
Мне потребовалось время, чтобы прийти в норму и понять, что к чему и как это вообще произошло. Я перевел взгляд на свою опору и криво улыбнулся, благодарно глядя на милую старушку, что сама еле держалась на ногах. На ее глазах блестели слезы и так и норовили выпасть и скатиться по щекам, а я не понимал, почему такая реакция. Потом она просто обняла меня, навалившись всем телом. Она была весом с пушинку, поэтому, когда я неуверенно положил руки ей на плечи, мне казалось, она сломается. Женщина поправила мои погоны, воротничок и удалилась, хромая на одну ногу и постоянно оглядываясь по сторонам. Я же застыл в оцепенении, нервно сглатывая все то, что скопилось в горле. Спустя мгновение, я стал нервно рыскать по карманам и, не обнаружив пропажи, стал корить себя за такие мысли.
Взгляд падает на часы, а потом на пакет, в котором покоится все еще не остывший рогалик. Я сую нос в пакет, дабы проверить целостность гостинца, когда мне в лицо ударяет пряный запах корицы и яблока, от чего в желудке моем начинает неприятно тянут и скручивать, а после и урчать, намного громче, чем сирена патрульной машины. Собираю мысли в кучу и срываюсь с места, более не в силах находиться на улице, где несколько минут назад чуть ли не потерял свою жизнь.
Я вспоминаю о том, что должен был купить водки для лейтенанта только тогда, когда спотыкаюсь о лежащего на земле бродягу. Он крыл меня матом, бросал вдогонку не совсем приятные вещи, будто знал мою тайну, а я был готов расцеловать этого человека лишь за то, что напомнил мне одну немаловажную вещь и причину моей вылазки в город. Но, к сожалению, даже это не помогло мне прийти вовремя. Вернусь ни с чем. Без выполненного приказа. У меня проблемы.

Дмитрий Колдун – A Day Without War

Give me day without war,
Just a day to fight no more,
Just a day to stop it all,
Just one day to change the world.

— Я всегда догадывался об этом, — широко улыбаюсь и, словно кот, смахиваю с носа некоторые остатки пудры, которые вновь повисли на нем, когда я в очередной раз откусил от сдобы кусочек. Трой заботливо пытался снять их салфеткой, а я же не раздумывая использовал руку и еще и вытирал о штанину, которая буквально слипалась от сладости. Мама меня убьет, но это не сильно сейчас волновало мой разум. Ведь разве можно думать о проблемах, когда я рядом с моим лучшим другом? Мне всегда нравилось, как мы прикрывали друг друга перед родными. Они знали, что мы лжем, но все равно подыгрывали нам. — А ты знаешь, что так и будет всю жизнь? — я вопросительно приподнимаю бровь и улыбаюсь, а потом с наигранным недовольством толкаю Троя в плечо, замечая его скептический взгляд. Когда же мой рогалик более-менее уложился, я расслабленно и весьма нагло падаю почти рядом с ним, извиваюсь ужом, пытаясь вытащить из кармана брюк еще одну вещь, которую мой отец специально сделал для меня.
— Кстати, я тут тебе еще принес, — и я протягиваю своему другу маленькую модель самолетика из дерева. — Я сам красил его. Смотри, и цвета все твои любимые. Мне кажется, у тебя он проживет гораздо дольше.
Я поворачиваю голову к потолку и завожу какую-то историю о летчике, которую выведал у отца, вновь впадаю, не без помощи Троя в мечты, в наши общие, разделенные на двоих. Мои пальцы перебирают спертый воздух, вырисовывают какие-то фигуры. Наш тихий смех смешивается и сливается в одну музыку, и эта мелодия самая лучшая из всех, что я когда-либо слышал. Я то и дело поглядываю на своего друга и не могу оторвать от него восхищенного взгляда, когда он начинает так красочно описывать будущее, в котором видит себя. И я не могу сдержать смех. И хочется плакать и кричать от счастья. Интересно, у этого феномена есть какое-нибудь специальное название, которое смогло бы описать весь спектр чувств, что я испытываю к этому человеку?

Give me day to tell the cost
Of the lives that we have lost,
And to say we've have enough
Making war instead of love!

Я отчитываюсь перед Сайксом, как школьница. Ковыряю носком пол и ничего не могу толком сказать. Не  могу спрятать от него тот самый пакет с рогаликами, от чего ловлю смачную оплеуху по уже раскрасневшемуся затылку. Она не первая. Явно не последняя. Поэтому мне приходится стоять, стискивать збы до боли в челюсти и терпеть. Терпеть и сдерживать в себе порывы наброситься на него. Мне не нужны проблемы.
— Уйди с глаз долой! — и лейтенант падает в свое кресло, доставая у меня же на глазах свои неприкосновенные запасы алкоголя, спрятанные во флягу для воды. Я ничего не жду, пулей вылетаю, но лишь для того, чтобы вернуться сюда вновь.
Утро наступило как-то незаметно для меня, шатающимся от одной койки к другой, меняющим пленки под теми, кто сходил под себя и проводами до ближайшего горшка тех, кто сохранил способность передвигаться. Теперь запах спирта перемешивался не только с гарью и моим собственным потом, но и с мочой и фекалиями. Мне безумно хотелось отмыться от этого всего, но казалось, что смешение запахов настолько прочно въелось в мою кожу, что даже наждачная бумага будет не в силах помочь мне. Поэтому мне просто пришлось смириться с тем фактом, что я сам стал куском экскрементов.
И это была самая дикая и сумасшедшая ночь в моей жизни. Поэтому на такое же сумасшедшее утро я не обращал никакого внимания. Господи, я навсегда застрял в этом мире. Больно прикусываю губу и замираю на месте, когда слышу свое имя, доносящее оттуда, из-за ширмы. Переминаюсь с ноги на ногу, удобнее ухватываю поднос с предметами для перевязки, смахиваю с лица усталость и пытаюсь нацепить улыбку. Не знаю, хорошо ли у меня выходит, поэтому просто ступаю за ширму и кидаю взгляд на Троя, молчаливо приветствуя его.
— Мне нельзя мучное, — тихо смеюсь, ставя поднос на тумбу, и шлепаю себя по специально выпяченному животу, поглаживая его. — Вон, какое пузо! — улыбаюсь и все же помогаю лейтенанту расправиться с рогаликом. Попутно рассказывая, о своих ночных приключениях и как стащил эти рогалики у Сайкса, когда он уже пьяно храпел в своем кабинете. Протягиваю ему одну часть и сажусь на край кровати, обращая на него свой внимательный взгляд. Резиновые перчатки покоятся на моих коленях, а я рассматриваю его с ног до головы. Мне нравится этот румянец, что выступает на его щеках. Но немного потерянный и все еще мутный взгляд пробуждают во мне чувство тревоги, которую я едва ли могу скрывать от него. Мне кажется, я вообще ничего не могу скрыть от него. Уж слишком давно мы знакомы.
— Я разговаривал с врачом и он сказал, что ты идешь на поправку. Еще несколько дней и скорее всего тебя выпишут. Хотя это странно. Ведь швы то еще толком не затянулись. Нет, понимаешь. Они мне говорят, «нам виднее». А что им виднее? Они приходят, смотрят на тебя, сложив руки на груди, как матери Терезы, вздыхают и думают «ну, ладно! Здоров!»  Да если бы. Место освобождают. Лучше бы гнали в шею всех этих бродяг, что ходят под себя только потому, что ни дня без выпивки не видят и по голове получают именно по той же причине. К тебе хоть раз врач заходил, а?
Нервно и раздраженно выдыхаю, вскакивая со своего места, и начинаю мотаться по огороженной территории туда-сюда, словно ретивый жеребец в деннике. Меня всего трясет, а я не понимаю от чего именно. Я правда не уверен, что Трой готов выйти отсюда, мне не спокойно за него. А еще больше мне не спокойно из-за того, что судьба вновь хочет разъединить нас.
— Извини, — поджимаю губы и натягиваю перчатки, хлопая резиной себя по запястью. — Просто, волнуюсь я. С их стороны очень ветреный поступок, если честно. Расслабься.
Мягко касаюсь его талии ладонью, откинув простыни в сторону, совсем аккуратно провожу ребрам, пытаясь успокоить его напрягшееся тело. Я заглядываю в его глаза и мягко улыбаюсь, уверяя, что все с ним будет хорошо, или больше уверяю себя? — Сделаем из тебя человека! — усмехаюсь и принимаюсь  менять окровавленные повязки. И все же они ошибаются. 

[icon]https://pp.vk.me/c631226/v631226778/36917/icPjm1miwc8.jpg[/icon]

+1

10

Interpol – Everything Is Wrong
Everything is wrong, wrong, everything is wrong
All we have is time, but my heart is going wrong
We're taking a part of both of us, but nobody likes to wait
Everything is wrong, truly wrong, everything is wrong

    Жаркий воздух обволакивает моё тело, слабостью растекается по мышцам, идет трещинами по костям, пеплом непрекращающихся пожаров ложиться на волосы, сажью прикосновений мажет по коже, оставляя горький привкус стали и пороха во рту. Не сглотнуть, не сплюнуть. Пальцы скользят по кирпичной стене, красной крошкой оставляют следы на земле, кровью стесывают кожу, заставляя вздрагивать от каждого шороха. Где-то вдали слышен звон умирающих церковных колоколов. Чугун времени пошел трещинами, созывая покалеченных и обездоленных прихожан в последней попытке воззвать к пылающему небу, попросить милости и мира, которого никогда больше не будет. Последний белый голубь улетел на рассвете, и упал в темные бурные воды залива вместе с горящим самолетом, испачкав белые крылья в клубах дыма, в причудливом танце вскрикнул напоследок и задохнулся, камнем уйдя на дно.
    Глаза слезятся, а слух полощет звук развивающегося обтрепанного флага, что минуту назад безвольно свисал с карниза одного из зданий, а теперь же, подхваченный внезапным порывом ветра, восстал из мертвых и с новой силой реет, озаряя путь тем немногим, кто еще верит в победу. Синее полотнище с белыми и красными полосами, крест на крест, крепко связывает судьбы, рвет жизни и выкидывает их на помойку истории, превращая имена любимых в сухую статистику, а слезы матерей в яд, прожигающий сердца и легкие горечью потерь и невосполнимых утрат. Сердце сжимается от мыслей, переполняет глаза и скупыми слезами скатывается по щекам, собираясь под подбородком и падая вниз, к кирпичной крошке, превращая её в кровь, что стекает по бинтам, стягивающим моё тело.
    Всё еще слишком слаб. Всё еще не готов к полетам, к встрече с небом, от чего внутри всё сжимается, переворачивается и глухой болью отдается меж ребер, сжатых повязками, промокшими насквозь. В моём теле что-то идет не так, и я как сломанный часовой механизм без хорошего мастера: секундная стрелка отстает от минутной, шестеренки скрипят, а стекло циферблата пошло трещинами. Слишком много сил ушло у меня на несколько десятков шагов от палаты к выходу. Слишком быстро четкая картинка перед глазами сменилась пеленой. Слишком быстро свежий воздух превратился в удушливую духоту с запахом гари. Слишком быстро забилось сердце, ёкнуло, замерло, пропустило удар и зашлось стоном, слетевшем с губ ровно в тот момент, когда моя голова коснулась бетонных ступеней.

Beady Eye – Start Anew
Darling cant you see
Something deep inside of me
I'm gonna change your mind
I'll say that you be mine
Gotta the whole world in our hands
Come on take a chance to start anew

    Игрушечный самолетик в моих руках оживает, и я готов поклясться, что слышу рев двигателя, и вижу, как крылья слегка подрагивают в предвкушении полета. Мне кажется, это то чувство, которое стоит испытать лишь раз, чтобы раз и навсегда влюбиться в небо, облака и заходящее солнце, лучами ласкающее металлические бока и выточенную ветром кожу. Незабываемо. Мои глаза устремлены куда-то вдаль, туда, где океан плавно перетекает в небо, сливается с ним и притягивает в свои объятия солнечный диск, лишь для того, чтобы на утро вернуть вновь, где-то на другом краю земли, где все ходят вниз головой и улыбаются совсем не так, как привыкли мы, люди, никогда не видевшие огня, рождающегося из воды.
    Мои глаза закрыты, и я с радостью отдаюсь на волю своим мыслям, мечтам и желаниям, что легкой дрожью скользят по телу, покрывают мурашками кожу и поднимают короткие волосы на затылке, растекаются улыбкой по лицу и прикосновениями чужой ладони к моей. Мне не нужно открывать глаза, чтобы понять причину моего тихого счастья. Мне достаточно лишь сильней сжать чужие тонкие пальцы своими, переплести их вместе и рухнуть в высокие сорные травы, зарыться носом в пряди светлых волос и услышать такой ласкающий слух чуть хриплый смех.
    — Знаешь, Ноно, небо всегда наблюдает за нами. Даже тогда, когда тебе кажется, что никого нет рядом, что никто не поддержит и не поможет, стоит лишь поднять голову вверх и вот оно - бескрайнее, прекрасное и такое завораживающее. Оно знает все вопросы и все ответы. Оно может всё. Стоит лишь протянуть руку...
    Игрушечный самолетик вздымает вверх, раскачивается из стороны в сторону, ловя воздушные потоки, и скользит с солнечными лучами и отдаленными криками чаек в сторону горизонта. Я помню тот день, когда мой лучший друг подарил мне эту игрушку. В тот день мы долго делились друг с другом своими тайными мыслями, желаниями и мечтами. Кажется, я даже могу почувствовать вкус того яблочного рогалика на губах, или же это всё вкус недавних поцелуев, что приятной дрожью разливаются по телу, расслабляя и унося далеко-далеко, туда, где не нужно прятаться и можно просто быть собой. Мы уже давно не дети, но страхи так и не отпустили нас, и мы прячемся от них в высокой траве, на краю обрыва, что так любим нами.
    Моя голова покоится на плече Арно, а сам я чувствую его улыбку и спокойное дыхание. Вдох. Выдох. Вверх. Вниз. Я будто раскачиваюсь в лодке, на волнах, и мне настолько спокойно и хорошо, что хочется набрать полные легкие воздуха и закричать что есть мочи, спрыгнуть с обрыва и побежать по влажному прохладному песку, окунуться в пенистые волны и раствориться в солнечном свете его лучистых глаз, которые сейчас заслоняют мне солнце и становятся мои небом. Единственным и неповторимым. 

    Сказали, что я проспал три дня. Сказали, что я не приходил в сознание первые два часа. Сказали, что я родился в рубашке и что мне повезло. Сказали, что врача, выписавшего меня, отправили куда-то на другой берег Ла-Манша, во французские топи, бинтовать английских бойцов на поле боя под пулями. Сказали, что мне стоит отдохнуть. Сказали, что со мной постоянно сидел какой-то паренек, спрашивался о здоровье и мрачнее тучи накручивал круги по палате, пока я спал и видел сны о победе Короны и Великой Британии. Сказали, что скоро я могу отправиться домой, если захочу.
    Я не захотел.
    Небо для меня оказалось важней всех уговоров, здравого смысла и боли, раздирающей тело изнутри при каждом шаге.
    Стоя на крыльце военного госпиталя и смотря в светлое лондонское небо я осознал то, насколько может быть слаб один человек и одновременно силен лишь в своих убеждениях и мечтах. Говорят - не бывает безвыходных ситуаций. Теперь я знаю точно, что выход есть всегда. Нравится он тебе или нет, это не отменяет того факта, что выбраться можно из любой ситуации или передряги. Живым или мертвым, но выбраться. 
    Мои плечи чуть дрожат, а щеки впали пуще прежнего. Пальцы сжимают увольнительную на месяц, которую хочется разорвать на кусочки у строить из них небольшой салют в честь выписки с того света, но пальцы всё еще заметно дрожат от слабости, что захватила мой организм как враг, который никак не желает сдавать свои позиции. Придется ждать и набираться сил, отъедать щеки и восстанавливать потерянные нервы в одной из служебных квартир на окраине Лондона. Месяц жизни, потраченный в пустую.
    Мысли прерываются знакомым голосом, что доносится откуда-то из сада, а вскоре в поле моего зрения появляется и виновник моих бессонных ночей и слишком явных улыбок. Исхудавший, острее, чем обычно, уставший и осуновшийся, но всё такой же родной сердцу и милый душе Ноно, что не терпит к себе подобного обращения. Невольно поджимаю губы и отгоняю воспоминания, что кружевом осенней листвы кружатся вокруг меня, пуская холод по коже и жар по телу. Прошлое не вернуть, но у меня впереди целый месяц относительно новой жизни, так почему бы нам не попробовать начать всё сначала?
    — Арно! — Я пытаюсь говорить уверенно и твердо, но голос предательски дрожит, изредка срываясь на хриплые нотки. Тем не менее улыбка не сходит с моего лица, которому явно не хватает солнечного света и искренних радостных эмоций, но я верю в то, что рецепт на лекарство, что я так крепко и нервно сжимаю в руке, поправит не только моё здоровье. — Не хочешь со мной прогуляться до ближайшей кондитерской? Мне ужасно хочется рогалик с яблоком.

Me and you
Gotta the whole world in our hands
Come on take a chance to start anew

[ava]http://funkyimg.com/i/2cgyV.jpg[/ava]

+1

11

Армия не терпит сослагательного наклонения. Здесь нельзя думать, размышлять, оспаривать решения, нельзя чувствовать, нельзя вести переговоры, здесь нельзя показывать свой характер, если тебе что-то не по душе. Здесь нельзя пользоваться этой самой душой. Здесь нельзя быть человеком. Здесь можно быть только роботом и бездумно выполнять приказы, которые идут свыше, здесь необходимо следовать уставу. Здесь, впрочем, как и на гражданке, не знание закона не освобождает от ответственности.
Устав я знал назубок, как свои пять пальцев, но это не освободило меня от наказания, ведь действовал я отнюдь не по уставу. Я мог бы избежать того самого наказания, но ведь, как говорилось, в армии не приемлемо сослагательное наклонение. Да и в тот момент, когда я сбивал костяшки о лицо того самого врача, я не думал о правилах, законах и порядках установленных уставом.
Во мне закипала ненависть, бурлила, шипела и взрывалась как масло на раскаленной сковороде. Я действовал по наитию. Да, я был воодушевлен тем, что после моих размашистых и не особо выверенных ударов лечащий врач Троя поймет, что совершил самую большую врачебную ошибку, он пожалеет, что вообще взялся за эту работу, что связался со мной.
Наверное, сила в человеке появляется в момент самого сильного отчаяния, когда ты уже не знаешь, как тебе быть и действуешь наобум, вкладывая в свои движения остатки сил и терпения, что продолжает теплиться в твоей душе. Я мало что помню, так как был слегка не в себе. Помню на себе ответные удары, я помню, как сильные руки вжимали меня в стену и били под ребра, помню, как использовал приемы рукопашного боя и чуть ли не преступил черту здравого смысла. По кабинету раздается лязганье железа, звук снимаемого с предохранителя оружия.
- Ты же не будешь делать этого, парень! Подумай о своем будущем, ты слишком молод, чтобы так кончать.
Мои руки предательски дрожат, и я не могу зафиксировать пистолет в своих руках, что так настойчиво направляю на офицера. Глаза застланы мокрой пеленой, по щекам стекают скупые слезы, а мои губы стискивает судорогой. Я скалюсь, как волк, загнавший добычу в угол. Или жертвой все же был я? Жертвой собственных эмоций и чувств.
Я ничего не отвечаю и лишь смелее перехватываю оружие, крепко сжимаю и выпрямляюсь всем телом, принимая положение для стрельбы из короткоствольного оружия стоя. Офицер не верит, что я пойду на этот шаг. Он думает, что я шучу и сейчас брошусь на колени, просить у него прощение. Да, я и сам не верю в то, что творю. И я вряд ли выстрелю, но палец уже медленно вдавливает курок в корпус, растягивая момент. Я медлю. Я боюсь. Я знаю, что ждет меня, если я сделаю это, но мне трудно отступить назад, так как голос в моей голове постоянно что-то твердит о мести. «Ты же врач, ты знаешь теперь, что жизнь Троя не станет прежней. Этот мальчик с небесно-голубыми глазами больше никогда не увидит это самое небо. А все из-за НЕГО!»
Выстрел. Крик. На меня нападают двое санитаров. Прижимают к полу. Я кручусь в их руках, словно уж на сковороде с тем самым чертовым маслом, я реву, словно девчонка, и не могу сдержать собственных эмоций. Я ничего не вижу. Попал ли я, промазал. Двое верзил закрывают свет над моей головой, мутным взглядом вижу лишь их кривые и озлобленные ухмылки, с ноткой обеспокоенности. И это последнее, что я видел, прежде чем провалиться в небытие. Темное. Страшное. Неизвестное. Что же будет дальше?

Owl City – Gold

You'll never be far, I'm keeping you near
Inside of my heart, you're here
Go on, it's gotta be time
You're starting to shine

Трава приятно щекочет мою спину, солнце мягко припекает, наблюдая за нами с идеально гладкого, без малейшего изъяна, неба. Ветер играет с нами в чехарду, перескакивая с щек на переплетенные пальцы, а оттуда прыгает на живот и медленно срывается, скрываясь в шуршании травы. Мне нравится спокойствие, коим наполнено это место. И мне нравится, что моя душа так же испытывает неимоверное умиротворение.
Заворожено наблюдаю за тем, как самолетик в руках Троя разрывает воздух над нами на части, смеюсь и пытаюсь имитировать рев двигателя. Наш смех не слышит никто. Он принадлежит только нам. Мне нравится, что никто и никогда не бывает здесь и это место исключительно наше. Оно помнит намного больше, чем мы с моим уже не просто другом, оно хранит все наши тайны, и недавние поцелуи оно так же скроет за семью печатями. Не сломать, не вырвать, не выкинуть.
Тонкая травинка бегает по руке Троя и я тихо смеюсь, когда он вздрагивает и пытается отмахнуться от назойливого меня.
- Надеюсь, никто и никогда не узнает нашу тайну. Лишь ты и я знаем что?... -  и я нависаю над ним, закрывая солнце и заслоняя собой небо, улыбаюсь и заглядываю в его глаза, ловя на себе искрящийся взгляд. Брови вопросительно изогнуты, а сам весь я горю в нетерпении, лишь бы услышать в очередной раз его голос. – Что небо ждет нас, - и я вновь боязливо касаюсь его губ своими, вздрагивая всем телом. Вселенная внутри разрывается на части, и я не могу поверить, что мы достаточно выросли для этого.
Глаза широко раскрыты, а руки уже ползают по его телу и щекочут. Я же прекрасно знаю, что Трой этого не любит, но я не могу устоять перед возможностью лишний раз коснуться его, услышать его смех и утонуть вместе с ним в каких-то нелепых мольбах и угрозах.
Обрыв остается далеко позади нас, а сами мы уже бежим вдоль песчаного берега, пытаясь догнать уходящее за горизонт солнце. День давно сменяет вечер, а мы не торопимся возвращаться домой. Мы слишком явно ощущаем свободу на этом пляже, где никто и ничто не стесняет нас рамками, к которым привыкло общество. Здесь мы можем быть самим собой, действовать и думать так, как хотим мы. Это продолжение нашего прошлого, начало чего-то нового. Мы меняемся и меняется мир вокруг нас.

Я не хотел открывать глаза, не хотел просыпаться, до последнего надеясь, что меня вывели на площадь и при всем честном народе расстреляли, не жалея пуль. Часы пробили мой последний час, а тело сбросили не в братскую могилу, а в Темзу, чье мирное течение унесет меня далеко-далеко от этого города. Но я был жив. И этим все сказано.
Где я оказался? В карцере психиатрической больницы, где меня держали сутки, обкалывая разного рода успокоительными. Что со мной сделали? Так как я был личной собачкой лейтенанта Сайкса, он смог замять мой конфликт. При этом меня отстранили от работы и отправили на восстановление, а вот где и как я буду восстанавливаться, я должен решить сам. Меня понизил в звании. Теперь я – капрал. Такой же зеленый, как эти чертовы рядовые. Что случилось с тем врачом? Не знаю, говорят, пуля просвистела в десяти сантиметрах от его головы и попала в диплом о высшем образовании, пустив трещины по стеклу рамки. Точно такие же трещины пошли и по репутации этого горе-целителя. Меня уже не волнует его будущее, радует лишь то, что его отправили в неизвестном направлении, надеясь, что тот не вернется. Откомандировали, называется.
Я уже пришел в норму и готов встретиться с причиной своих бессонных ночей, с причиной моего попадания почти под трибунал, с той самой причиной, из-за которой бесы в моей голове подняли бунт. Я думал, что готов, но когда его хриплый голос окликнул меня, я не решался повернуться, все тело налилось свинцом, а щеки предательски разгорелись огнем, обжигая меня с ног до головы.
- Привет! – взмываю руку в воздух и разгоняю вокруг себя сизый дым, одновременно приветствуя моего друга. Он выглядит все еще больным, но в сравнении прошлой неделей, я могу смело заявить, что ему стало лучше.  – Ты подсел на сладкое? – я смеюсь и уже равняюсь с ним. Бок о бок, нога в ногу, дыхание в дыхание. Прямо как в детстве, когда мы маршировали по деревянному причалу, изображая из себя военных. Сейчас это не игра, сейчас все по-настоящему. А порой так хочется вернуться в детство.
- Выглядишь намного лучше, - я заглядываю в его глаза и улыбаюсь. Пальцы случайно касаются его ладони, что я легко не нарочно сжимаю в своей руке. По телу пробегает электрический импульс, что разрывает сознание на две части и заставляет меня отступить в сторону и потупить взгляд в землю. Поджимаю губы и исподлобья поглядываю на него, смущаясь, стесняясь, а главное негодуя от собственного поведения.
Знает ли он, что было со мной эти три дня? Надо ли ему вообще это знать? Я не тороплюсь находить ответы на данные вопросы.
- Надолго тебя отправляют отдыхать? Ты, не расстраивайся из-за этого. Поправишься и сразу же вернешься к прежней жизни. Знаешь, мне кажется, тебе понравится гражданская жизнь.

[AVA]https://pp.vk.me/c631226/v631226778/36917/icPjm1miwc8.jpg[/AVA]

+1

12

The Vines - Homesick
I can see the leaves of golden glisten in the sun
Making time for everyone is what I should have done.
Blue and green with eyes between are acting all the same
You and me are never free until we're cast away

    Лондон встречает нам пылью и грязью, разлетевшейся по мостовым и тротуарам, покрывая их толстым слоем остатков чьих-то домов и последних пристанищ. То здесь, то там встречаются полуразрушенные или же полностью уничтоженные дома, а воронки от снарядов зияют как кровоточащие раны на теле бойцов, которых так много в том госпитале, из которого меня выписали сегодняшним утром. Внутри меня всё сжимается, когда мимо нас с шумом и воем проносится карета скорой помощи. Почему мне кажется, что за её плотно закрытыми дверями борьба за жизнь окончилась поражением? Наверное потому, что смотреть на разрушенный центр города, который успел стать мне вторым домом, невозможно без мыслей о чем-то мрачном и печальном, ведь когда ты видишь разбросанные осколки кирпичей и стекол, потрепанные и обгорелые детские игрушки и слышишь отдаленные женские всхлипы, трудно поверить в то, что всё будет хорошо.
    Мой взгляд всё еще мутный и нечеткий, а в картинке отсутствует фокус, но как сказали врачи - это временное явление. Как и слабость, что одолевает мой организм с каждой минутой. Зря я отказался от военного транспорта, который мне так настойчиво предлагали. Но кто я такой, чтобы разбазаривать такое дорогое и ценное топливо на какие-то увеселительные прогулки? Нас подвезли лишь до штаб-квартиры Военно-воздушного флота, а дальше я вызвался идти пешком. Всего-то два квартала. Порой мне кажется, что именно мой патриотизм, а не пуля или снаряд немецкого пилота сведут меня в могилу. Собственно, так почти и произошло, ведь если бы я не пытался до последнего вытянуть самолет, чтобы сохранить хотя бы двигатель и часть фюзелажа, то мог бы спокойно обойтись парой царапин и ушибов, а не разорванным боком и большой потерей крови. Но тогда бы я не встретил Арно. Правду говорят: всё, что ни делается - к лучшему.
    Постоянный обитатель моих мыслей, а от недавнего времени и снов вышагивает рядом со мной, скупо улыбаясь и постоянно поджимая губы, когда, как он думает, я не вижу. Я чувствую его заботу, смешанную с нервным переживанием, всем своим естеством, и не знаю, каких чувств во мне сейчас больше: радости за такую нашу встречу или же напротив, разочарования. Не так я видел её в своих мечтах, не так представлял себя и его. Всё должно было быть не так. Где наши залитые солнцем поля, полевые цветы, теплое море и счастливые улыбки на загорелых лицах? Вместо этого под нашими ногами пыль и кирпичная крошка, небо над головами затянуто свинцовыми тучами, а лица измождены и бледны. В моей душе цветут васильки и голову дурманит запах свежей скошенной травы, а снаружи меркнет свет и внутренности выворачивает наизнанку от запаха мазута и бетонной крошки.
     — Я в порядке...в порядке... — Дени успевает придержать меня за талию и подставить своё плечо, когда от очередного порыва ветра в нас бросает запахи недавних пожаров и горелого авиационного масла. Интересно, мой самолет удалось спасти или я остался без крыльев, как в прямом, так и в переносном смысле? — Мы почти дошли, как мне кажется. Скоро уже. Осталось немного.
    Военно-воздушные силы выделил мне для восстановления сил и зализывания ран служебную квартиру, которая находится в довольно-таки тихом районе города, куда, как говорится в сводках и донесениях, не долетают бомбы противника. Быть может дело в том, что здесь нет стратегически важных объектов, да и Темза довольно-таки далеко, но менее тревожно на душе от осознания и принятия этих фактов не становится. Мои ноги с трудом переступают со ступени на ступень, и если бы не крепкие объятия моего старого друга, я не знаю, смог бы ли я самостоятельно подняться на второй этаж. 
    Квартира встречает нас запахом пыли и плесени, спертым воздухом и полным ощущением безысходности, которое я быстро отгоняю от себя, размахивая рукой перед лицом. Мне кажется, что это вполне действенная тактика, потому что Арно улыбается,смотря на меня, впервые мягко и тепло за весь день, отчего внутри меня всё вновь предательски сжимается. Я чувствую странный прилив сил, понимая, что у меня открылось второе дыхание только от одного взгляда на моего старого верного друга, который всегда, и в этом я давно признался себе, был мне не только другом, но и кем-то гораздо большим и важным. Он опускает мою сумку на пол, помогая стянуть военный мундир с моего перебинтованного плеча, а я уже нервно кусаю свои губы, понимая, что воспоминания о былых дня накатывают на меня как морские волны во время прибоя: с каждым разом все сильней и сильней, и вскоре вовсе накрывают с головой, унося в пучину грез.
     Не знаю как, не знаю почему, но моя здоровая рука ложится на его плечо, а губы находят чужие, целуя неуверенно, кротко, но тепло и с трепетом, и сам я похож на птицу, что томится в клетке, стараясь расправить крылья в плетенной темнице и поймать лучи теплого солнца. Моё сердце рвет наружу, пытаясь пробить легкие и грудную клетку, но я его не пускаю, сдерживаюсь, понимая, что пока не время и не место. Хотя...когда, если не сейчас?
      — Останься... —  Я шепчу в его губы, такие родные и такие забытые. Я готов, я хочу узнать их заново. Хочу вновь испытать чувство полета, с ним. Мои крылья всегда были его крыльями.  — Три недели. Ноно. Нам понравится жить гражданской жизнью. 

But it really doesn't matter couldn't change it if I tried
Though it really doesn't matter
I'll do it till I get it right

[ava]http://funkyimg.com/i/2cgyV.jpg[/ava]

+1

13

Scorpions – WInd Of Change

The world is closing in
Did you ever think
That we could be so close, like brothers

Город продолжал жить. Несмотря на все разрушения: покореженные здания, воронки от взрывов, пробитый водопровод, оголенные электрические провода, пожары и разбитые дороги - город жил. Работали забегаловки, магазины, все службы, хоть и в критическом режиме. Люди высовывали носы из своих нор, и, пусть и не смело, но они шли на работу, лишь бы город не спал.  Горожане не сдавались, не сдавался и город. Каждый уголок, каждая клеточка этого огромного организма продолжала функционировать, доказывая врагу, что какие бы увечья тот ни хотел нанести этому огромному существу, он не умрет. Он будет жить до тех пор, пока в нем есть люди. А люди в Лондоне смелые, сильные, способные перенести все беды и невзгоды. Они же готовы доказать, что и война им по плечу.
От этих мыслей мне становилось тепло. Оглядывая пустующие улицы сейчас, я понимал, что на самом деле они не так уж и пустынны. И пусть сейчас кроме меня и Троя здесь никого нет, какая-то невидимая сила ступает по брусчатым тротуарам, петляет между зданий и вдыхает в это место, испорченное внезапными налетами немецкой армии, жизнь. Жизнь, как она есть. Но не только невидимая сила согревала меня. Весомой причиной моего пожара внутри был он. Тот, кому я шептал нежные слова, кого жадно целовал, кого любил всем сердцем. Тот самый человек, к ногам которого был готов положить весь мир и пару галактик в придачу. Причина бессонных ночей, образ моих вечных иллюзий. Иллюзий о несостоявшемся прошлом, о не ясном настоящем и невозможном будущем. Хотя…
Я кусаю нервно губы и пытаюсь отогнать плохие мысли, искренне пытаясь насладиться прогулкой в обществе Троя. Она целенаправленна, но даже это не мешает моему сознанию будить те незабываемые моменты из такого, казалось, далекого детства, что мы провели вместе.
Вокруг нас тишина. Она давит, но никто не осмеливается нарушить ее, ловя в этих немых моментах какое-то особенное осознание того, что мы снова вместе. Я должен благодарить судьбу, что она подарила нам  эту встречу. Именно она, старушка судьба, свела нас вместе. В какой-то момент я поймал себя на мысли, на скромной радости по поводу ранения лейтенанта Меллета. Я не видел его достаточно долго, я не мог написать ему и строчки, так как просто не знал, куда будут доходить мои письма и дойдут ли вообще. Поэтому эта встреча оказалась приятной неожиданностью. Знаете, я начинаю понемногу верить в судьбу. Иначе описать это язык не поворачивается.
- А помнишь…, - резко выдаю я, от чего даже сам вздрагиваю, но когда встречаюсь с ним глазами, тут же отвожу взгляд и вновь опускаю его в землю, - …нет, ничего. Брось, - отмахиваюсь и до боли сжимаю зубы, коря себя за всю неуверенность, что сейчас концентрируется внутри меня и не дает нормально дышать.
Все в том же молчании и давящей тишине мы добираемся до квартиры, где ближайшие три недели будет жить Трой. Очень мило со стороны воздушного флота предоставить их солдату квартиру. Причем, она оказалась довольно приличной, что я сразу же подметил, как только мы переступили порог.
- А тут довольно миленько, - мне кажется, Трой не очень согласен с моим мнением, судя по тому, как изменилось его выражение лица. От удрученного состояния до полнейшей безысходности. Это как-то по-своему веселит и успокаивает меня. Вздыхаю и ставлю его немногочисленные сумки на пол и подхожу со спины, помогая расправиться с кителем. Запах его тела ударяет мне в нос, приятно щекочет, а сам я тону в каких-то лохматых воспоминаниях, не в силах сдержать добрую и искреннюю улыбку, что тут же вылезает на лицо.
Но совсем скоро она пропадает, когда я чувствую его губы на своих.
Глаза широко распахнуты, но лишь на короткое мгновение, прежде чем скрыться под завесой век. Дрожь, не спрашивая разрешения, тут же пускается в самоволку по всему телу, концентрируется на кончиках пальцев, отчего я чуть ли не роняю китель Троя, успевая в последний момент сжать его в своих руках.
Его голос звучит едва слышно, с такой знакомой мне хрипотцой. Он смотрит на меня с какой-то надеждой. Верой в светлое будущее и верит, что те три недели его реабилитации будут яркими и незабываемыми, ведь мы снова вместе. Тото и Ноно.
Ноно. Я чувствую, как сердце, что все это время томилось в груди, еще сильнее хочет вырваться наружу. Оно танцует свой собственный танец. Странный и неуверенный, следует особому ритму, сбивается и пропускает удары, замирая на короткое, неуловимое мгновение. Я не могу вымолвить и слова, продолжая комкать ткань его одежды, теперь уже на талии, глупо моргаю и громко дышу, сквозь приоткрытые губы, на которых все еще чувствуется его вкус.
- Трой, - только и могу вымолвить, наконец, вдохнув ту порцию кислорода, которой мне так не хватало. Рука сама тянется к нему, пальцы ложатся на щеку и, отбивая нервную дрожь, плывут по ней. Я смотрю на него и быстро моргаю, пытаясь согнать слезы, мокрой пеленой застлавшие глаза. Я молчу, но и губы, поддаваясь общему течению, так же дрожат. Ладонь легко сжимает его шею, а сам я льну к его губам, накрывая их долгим и таким забытым поцелуем. Я не верю, что делаю это снова. Я не верю, что все это правда происходит с нами. Мне трудно осознать, что здесь никого нет и мы, как те юные парнишки, что прятались на краю утеса в высокой густой траве, остались с ним один на один.
- Я так скучал по тебе, - утыкаюсь о его лоб своим и шепотом выдыхаю в его губы. Жар расползается по всему телу, я не могу унять его нескончаемый бег от головы до самых пяток. Я не могу согнать внезапный румянец, что выступил на моем бледном лице. Мне трудно понять, чье тело горит сейчас сильнее – мое или его?
Китель давно покоится у наших ног, а сам я крепко обнимаю парня, не в силах отстраниться. Но не увлекаюсь, отчего то боясь быть замеченным. Мы враги общества, никто и никогда не примет нашу любовь. Просто потому, что мы не такие. – Я буду рядом, сколько потребуется.
Продолжаю массировать его шею. Глупо улыбаюсь и хлюпаю носом, как девчонка, радуясь моменту. Не свожу с него взгляд, стараясь запомнить каждый бугорок, каждую точечку на его прекрасном лице. Я просто молчаливо наслаждаюсь моментом. До тех пор, пока с улицы не доносится звенящий стук и совсем далекие взрывы, от которых приходится прятать шею в плечи и жмуриться. Чтобы потом, открыв глаза вновь, поймать его улыбку.
- Снова стреляют, - подмечаю я. Но ведь нас это не интересует. Все это слишком далеко от нас самих и от наших душ. Ведь сейчас весь я отдан ему, готовый спрыгнуть с обрыва и с головой утонуть в его голубых глазах, вновь стать его неотъемлемой частью и окунуться в воспоминания. Старые и забытые. Разворошить сознание, расковырять старые раны и открыть шкатулки с надписью «Не открывать до…» лишь бы наново испытать все те эмоции, что мы когда-то дарили друг другу.     

The future's in the air
I can feel it everywhere
Blowing with the wind of change

[AVA]https://pp.vk.me/c631226/v631226778/36917/icPjm1miwc8.jpg[/AVA]

+1

14

Vök - Before   
your world is a self-delusion
your gifts are illusions
to always be right
you make it so
and what have you got
to show

    Посреди пустой комнаты с пыльными стенами и грязным потолком, украшенным пятнами кровоподтеков и ссадин времени, оба мы кажемся до невозможности смешными и маленькими. Ничтожные крупицы пыли, что кружится в воздухе, застывая в лучах яркого солнца, как время в янтаре, замерзшее и вечное, разбитое на осколки, умершее и воскресшее вновь в руках опытного и умелого мастера. Потолок и стены со следами наших мечтаний и мыслей отдаляются от нас со скоростью быстрых и опасных самолетов, несущих смертоносные заряды ненависти и направленной агрессии, сосредоточенной в пересечении линий прицела, наведенного прямо на сердце. Оно сжимается от страха, от ужаса  немеют пальцы, сжимаясь на плечах старого друга, любовника, того единственного человека во всем этом обреченном мире, кому готов был  отдать свою жизнь и еще немного счастья в придачу.
    И сейчас готов.
    Глаза смотрят в глаза, и там, где океан встречается с грозовым небом, образуется вихрь, а мы стоим в самом центре зарождающейся бури. Око урагана поглотило нас и сделало своей неотъемлемой частью. Тишина окружает нас, а где-то вокруг  нас будет шторм, сметая на своём пути все преграды, что когда-либо могли встать перед нами. Путь хоть и усыпан обломками, но свободен, и время, что было к нам так несправедливо все эти годы скитаний в одиночестве и поисках, трещит под нашими ногами, хоть мы и не двигаемся с места.
    Ни единого шага. Лишь глаза в глаза и сердце к сердцу. Тихо и неслышно громкими признаниями в губы. Так и стоим мы, два солдата, пойманные в сети обстоятельств и связанные линиями судьбы - не разорвать, ни ослабить. Стоим мы, два воина невидимой кровопролитной войны, и не можем поверить в существование друг друга, от того и расцветаем улыбками, как покрытое маками поле битвы. Яркие алые бумажные лепестки трепещут на ветру, от страха и испуга скользят по воздуху, замирают в лучах золотого солнца и срываются вниз, каплями крови окропляя зелень травы, что мягким и плотным ковром покрывает землю, скрывая уродливые следы от взрывов и воронок, пронизывающих мир стальными нитями. Когда-нибудь они покроются ржавчиной, превратятся в пыль, воспоминаниями осядут в умах, но никогда не перестанут болеть и напоминать о себе горьким металлическим  привкусом во рту по утру и пеплом в мыслях.
    Мои пальцы дрожат, как и дрожат предательские капали влаги на ресницах. Мое сознание предает меня, выуживая из памяти все те моменты счастья и радости, горестей и разочарования, тишины и громких голосов, среди которых один звучит отчетливо ясно и так оглушающе, что я на какое-то мгновение теряю связь с реальностью. Мне вновь пятнадцать и я вновь влюблен, так пылко и сильно, что ничто в целом мире не имеет такой силы, которая была бы способна изменить этот факт. Моя непреложная истина таится в глазах светлого серого цвета, переливается звонки смехом на полуденном солнце и застывает следами поцелуев на коже. Она покрывается ими как бронзой загара, и мы оба превращается в статуи, высеченные из древних скал пытливым и упрямым ветром. Песок скользит по телу, пробирается под одежду и пускает импульсы тока, молниями озаряя грозовое небо над нашими головами. Собирается дождь.
    - Я помню тебя.
    Мой голос врезается в  окутывающую нас тишину и эхом отдается от пустых стен, на которых мы, я уверен, оставим следы и напоминания нашего прибивания. Медовый месяц без свадьбы, отпуск в разгар сбора урожая, любовь во время чумы. Сейчас, в этот час и это мгновение, под защитой тонких кирпичных стен и завесой пыльных штор, происходит невозможное. Все точки времени и линии судьбы сошлись вместе, слились воедино и взрывалось тишиной, в которой так спокойно и уютно, что кажется, будто все ужасы реального мира так далеко и настолько же недостижимы, как и диск луны, мерно покачивающийся на волнах ночи.
    Пальцы больше не дрожат. Вся моя неуверенность спряталась глубоко внутри, скрылась в быстром стуке загнанного сердца, растворилась во влажных солёных дорожках, исполосовавших щеки и перешла в приглушенное дыхание, разрывающее сжатую повязкой грудь. Китель падает на пол, поднимая столп пыли, и следом за ним вниз летит форменная солдатская куртка, нелепо звенит металлическими пуговицами и застывает волнами ткани под нашими ногами. Перебинтованное тело дрожит и стонет от каждого движения, а виски покрываются испариной, но даже это не в силах остановить меня, пылающего нездоровым румянцем, от очередного поцелуя в такие желанные и запретные губы.
    - Всегда помнил.
    Шепчу без остановки, касаясь пальцами острых скул и тонких губ, веду лаской по шее и плечам, чувствуя, как плавится кожа от моих прикосновений. Чувствую, как под ней бежит кровь, разнося по телу казалось бы такие забытые воспоминания, оголяя нервы и обнажая душу. Я вижу её в его глазах, холодных, как воды Ла-Манша, бурных, как наш океан а Брайтоне и спокойных, как лондонское небо в нашу последнюю встречу. Я чувствую его так близко как никогда раньше, и от этого хочется кричать и плакать, смеяться и танцевать, но я лишь вновь целую его, не в силах оторваться и боясь, как и всегда во всех моих снах, потерять его, выпустив его руку из своей.
    Я вспомнил все.
echoes in your head
your voice everywhere
still you follow, follow
others instead
jump over the edge
no cord no snare
life time ago just cause he said
a fairytale he told
a rollercoaster ride
it was all a lie just a little white lie

[ava]http://funkyimg.com/i/2cgyV.jpg[/ava]

+1

15

Eminem – Stronger Than I Was

I'm shot in the lungs, I gasp I can't breathe
Just lay here with me, baby, hold me please
And I beg and I plead, drop to knees
And I cry and I'd scream, baby, please don't leave

Мы пропали. Нас больше нет. Нет в этом временном пространстве. Мы пропали и не оставили после себя ничего. Ни единой нити, никаких зацепок. Пароли, явки. Все это давно сожжено огнем наших взглядов. Уничтожено, как город от взорвавшихся бомб. И если бы хоть кто-то решился отправиться на поиски меня и его, у того бы ничего не вышло. Никаких нас более не существует для этого огромного мира.
Теперь мы принадлежим исключительно друг другу. И никого более не существует в нашем новом мире, фундамент которому мы заложили поцелуем. Коротким и холодящим душу, как летняя ночь, и одновременно обжигающим, словно знойный день. Мы — два исследователя, ступающих на неизвестные ранее земли, чтобы по-новому раскрыть то, что когда-то было забыто. Мы — первооткрыватели наших чувств. Мы — настоящие преступники. Но это никак не заботит наши горячие, от безумной страсти и влечения, головы.
Время замерло вокруг. Этот дом давно спит. Нетронутый, необжитой, девственно чистый. Мы, будто прерываем его многовековой покой своим присутствием. Расковыриваем глубокую рану, заставляя стены незаметно подрагивать от каждого вздоха, неуверенного жеста или тихого голоса. Но это место наше. Исключительно. Тихое. Укромное. Уютное. Место, где мы похороним нашу тайну, одну, единственную, не похожую ни на что. Здесь же, вдали от всех, мы поделимся друг с другом тем, что некоторые дать не могут. Это наша любовь. Все года она была с нами и только и ждала этого часа, возможно, даже этого места.
Ты был всегда со мной.
В тишине комнаты я отчетливо слышу его тяжелое дыхание и приглушенные всхлипы, когда накрываю влажные губы новым поцелуем. Внутри все сжимается до размеров атома, а после взрывается, как сверхновая, заполняя каждую клеточку кислородом, которого так не хватает. Я чувствую его ласку на шее, отчего обмяк всем телом и подался к нему. 
Я помню тебя.
Пальцы продолжают дрожать и отбивать странный такт на его плечах. Они опускаются к груди и вполне уверенно расстегивают пуговицы на рубашке, пока мой взгляд пересекается  с его. Мы, как два разноименных заряда притягиваемся с каждой секундой все сильнее. Ткань падает к ногам, туда же, куда ранее отправились куртка и китель.
— Я был всегда с тобой. Вот здесь, — ладонь ложится на его грудь, и сквозь повязку я чувствую биение его сердца. Такого родного и любимого, что хочется кричать. Кричать, что есть силы, надрывать глотку, лишь бы Бог услышал слова благодарности за этого человека. Он не оценит. Он решит, что я согрешил. Мы согрешили. Но больше, кроме небес, мне благодарить некого. Именно они подарили мне моего летчика. Именно они чуть не забрали его к себе.
Никогда. Более никогда я не позволю им сделать этого. Еще одного расставания я не переживу. А очередного воссоединения может не произойти. От этих мыслей мне становится не по себе, ноги, будто не свои, подкашиваются, но я не позволяю себе упасть, хватаясь за его мягкий взгляд, как за спасательный трос. Улыбка не сходит с лица, и я вновь целую его, будто впервые.
Впервые.
После такого долго расставания, после такого больного расставания. После того, как прогнал его из своей квартиры, из своей жизни. Но только не из головы, не из сердца. Все эти года я жил в смятении, в вечных поисках ответа на вопрос «простит ли»? И буквально погибал от того, что не мог попросить у него прощения. Был слишком гордый, слишком самовлюбленный. Думал, что все это игра, которая не стоила и свечи. Но чем больше проходило дней, тем труднее становилось.
Вихрем уносят эмоции. Захватывают в свои сети, не позволяя контролировать ситуацию. И вот, мы уже на мягких и холодных простынях. Кровать прогибается под весом наших тел и недовольно скрипит, протестуя нашим действиям. А мы нежимся как когда-то, когда сочная сорная трава щекотала спину и плечи, когда маленькая красная точка забиралась на кончик большого пальца и заставляла нас смеяться до боли в животе. Я словно вернулся к нашему месту у океана. К тому моменту, когда наши прикосновения и поцелуи переросли в нечто большее.  От этих мыслей внутри все скручивается тугим узлом, тянет, заставляя и меня всего вытянуться, словно гитарная струна. Я не перестаю целовать его губы, румяные щеки и выпирающие скулы. Мои руки по-хозяйски бегают по его талии и щекочут низ живота, стараясь сильно не беспокоить рану. Я не могу оторваться от него. Мне не хватает силы воли. Ведь он — моя единственная слабость, перед которой устоять невозможно.
—  Прости, что оставил тебя, —  шепчу в его губы, едва слышно, чтобы не спугнуть момент. Пальцы сплетаются в единое целое, и я сжимаю его ладонь в своей, боясь отпустить,  —  я был так глуп.   
Пальцы перехватывают острый подбородок и чуть приподнимают его, обращая взгляд на себя. Глаза в глаза.
В моих глазах вновь скопились слезы, но я не пытаюсь их скрыть. Они уже медленно стекают по щекам, неприятно саднят кожу и задерживаются где-то на подбородке, чтобы в тот же момент соскочить и упасть на его ключицу, где красно-синим сияет мой след.
— Я помню, как мы расстались. И тогда я не успел сказать тебе главного. Из-за своих чертовых амбиций. И все эти года я боялся, что никогда не смогу сказать тебе этого.
Слова вылетают сдавленно, но все это из-за кома, что слезы подогнали к горлу, а он благополучно застрял там. Я всхлипываю и больно закусываю щеку изнутри, веду кончиком языка по искусанным губам, собирая на языке металлический привкус. Выдыхаю и только после этого решаюсь сказать именно то, о чем думал все это время. 
— Я люблю тебя, Трой. Всегда любил.

[AVA]https://pp.vk.me/c631226/v631226778/36917/icPjm1miwc8.jpg[/AVA]

+1

16

The Smiths - Please, Please, Please, Let Me Get What I Want
Haven't had a dream in a long time
see, the life I've had
can make a good man bad

    Где-то рвутся снаряды. Где-то умирают люди. Где-то в небо взлетают крики и грохот разлетающихся на куски зданий. Жизней. Реальности. Где-то идет война, но только не здесь. Только не в этой комнате. Тишина повисает звоном, и в этом звоне отчетливо различимы два дыхания, сбитых, загнанных, будто мы так долго гнались друг за другом, пытаясь поймать удачу за хвост, сжать жизнь в руках, и вот наконец-то смогли позволить себе передышку, за пару шагов до финальной черты. Где-то вдали реют флаги, знамя развеваются на ветру, ткань рвется на части, как и рвется моя душа. Моё тело кровоточит, но это всего лишь царапина по сравнению с тем, что творится внутри. Меня всего разрывает на части, и каждая из этих частей стремится к нему, моему первому и единственному, последнему и неповторимому, чья рука сейчас так крепко сжимает моё плечо, что если бы не это прикосновение, я давно бы потерял связь с реальностью.
    Запах пыли и плесени бьет наотмашь, а глаза слезятся, но это вовсе не из-за спертости воздуха и смрада отдаленной, спрятанной под осколками снарядов смерти. Сердце кровоточит, сжимается и прячется, замирает, не желая принимать слова, сказанные так смело и так тихо, что чтобы расслышать их, необходимо было бы погрузиться на дно самого глубокого океана. Нам везет. Тишина вокруг нас давит тяжестью невысказанных слов, водоворотом эмоций, хранимых столько лет подряд в закромах уносит по течению, бьет об острые скалы и выбрасывает на берег. Хватаю ртом воздух, жадно, как утопающий, хватаюсь за свою соломинку, сжимая пальцами чужие плечи и без слов льну к его губам, таким тонким и соленым из-за слез, что водопадом скатываются по его щекам, по острым скулам и собираются под подбородком. Я и сам плачу, как маленький мальчик, разбивший коленки, катаясь на велосипеде впервые.
    Впервые.
    Впервые за долгое время я чувствую тепло, оно разливается внутри меня, скользит с током крови под кожей, обжигает внутренности и сжигает все условности, рушит все те мосты и барьеры, что я так долго и тщательно выстраивал, пытаясь спрятать то, что мешало мне спать ночами, пытаясь спрятать самого себя в лабиринте терзаний и предрассудков. Я так долго бежал от самого себя, того глупого и влюбленного юноши, который был готов променять небо на одно лишь "люблю". Теперь у меня нет неба, нет крыльев за спиной, зато есть твердая почва под ногами и то самое "люблю", которое сбивает пульс и забирает кислород из легких, застилает глаза влажной пеленой и рвет душу на части.
    - Ноно...
    Впервые за столько нет я произношу это имя не в тишину ночи, давящую и обволакивающую духотой, не выстанываю его со слезами в подушку, сжимаясь в нервной дрожи от мыслей и образов перед глазами, что никогда не станут реальностью. Впервые я просто говорю это имя, смотря в глаза тому, кому оно принадлежит, улыбаюсь и чувствую себя таким счастливым, каким, кажется, не был никогда в жизни. Мои губы вновь находят его, целуют, утягивают за собой, в сторону пыльных половиц, диванов и смятых серых простыней. Моё тело джрожит, а ноги подкашиваются, слабость бежит по телу, подкашивает и роняет в его руки, отчего хочется смеяться. Первый раз в своей жизни мне хочется быть слабым, отдаться на волю судьбы, разрешить миру делать со мной всё, что ему только вздумается, и я разрешаю себе такую слабость, маленькую и такую смелую, отважную и глупую, что вновь улыбаюсь, шепча это "Ноно" в его губы, повторяя как молитву, вот только молиться мне нет необходимости - мой Бог уже со мной.
    - Я люблю тебя, Арно Дени. Всегда любил и всегда буду.
    Мои пальцы размазывают влажные следы на его щеках, а сам я улыбаюсь, чувствуя приятную дрожь в теле, не сразу понимая, что картинка перед глаза плывет вовсе не от слез или тумана желания. Я не сразу понимаю, что мой голос не звучит так громко, как мне хотелось бы, и что сердце замирает не от его прикосновений. И прежде, чем я пойму, почему моё тело теряет силы, почему в груди прямо под раной все сжимается, я целую его еще раз, и только после этого проваливаюсь в темноту, тягучую, но теплую, наполненную успокоением. Наконец-то я счастлив. Я добровольно променял небо на одно единственное признание, закрепленное поцелуем, и я сделал бы это вновь, если бы представилась такая возможность.

-----

    - Девушка, ну пожалуйста, неужели Вам так сложно...посмотрите, я очень прошу.
    Кусаю губы в кровь, сверля взглядом юную девочку за столом, которая пытается скрыться от меня за кипой бумаг и папок с документами. Безуспешно пытается. Мои пальцы уже сжимают край стола, а сам я подаюсь вперед, чуть касаясь её руки своей. Наладить контакт - это пол дела. Теперь же я пускаю в ход всё своё обаяние, мягко улыбаюсь и заглядываю в её светлые глаза своими небесно голубыми и улыбаюсь более ярко и заметно. Моя новая летная форма похрустывает, обтягивая тело, и я искренне верю в то, что передо мной никто не устоит, тем более когда я включаю своё тайное оружие, недоступное никому в британской армии - взгляд голодного и потерянного щенка.
    - Его зовут Арно Дени. Или Ноно Дени. Он мой самый лучший и близкий друг, а я даже не знаю, в какой отряд или батальон его отправили. Ничего не знаю. Пожалуйста.

    - Ну хорошо. Только сидите тихо и делайте вид, что читаете эту брошюру, иначе у меня могут быть проблемы, если кто-то узнает, что я...
    - Никто ничего не узнает, Люси, я даю Вам слово летчика.
    Круглое личико девушки покрывается румянцем, а я улыбаюсь ей вновь, внутренне ликуя тому, как удачно все пока что складывается. Я успешно сдал все экзамены и прошел медосмотры, после чего меня допустили к управлению самолетом. Я уже сделал несколько вылетов, тренировочных правда, но это было настолько захватывающе и невероятно, что я, кажется, слегка переусердствовал и перевыполнил план по сбитым мишеням, да так, что меня сразу же решили выпустить в "большое небо". Завтра утром будет первый боевой вылет, и я в нетерпении и легком страхе жду того момента, когда собью свой первый вражеский самолет. Я так же стараюсь не думать о том, что за штурвалом будет живой человек, у которого-то где-то там, на другом континенте, останется семья и друзья, мечты и желания. Я отмахиваюсь от этих мыслей и возвращаюсь к брошюре о безопасности и поведении гражданских во время возможных бомбардировок, пока милая девушка ищет в сложенных горами документах одно единственное имя.
    За прочтением и поисками проходит не один десяток минут, и только когда девушка отрывет раскрасневшиеся усталые глаза от последней строчки с последней страницы большой книги записей, я понимаю, что надежды найти что-либо здесь нет. Вздыхаю, ведь придется искать где-то еще, поднимать знакомых, раскапывать факты и перечитывать хронику газет. Я не сдамся и найду его, когда-нибудь, чтобы встретиться и еще раз посмотреть в его глаза цвета океана, что гнал теплый воздух и волнами укутывал нас на верху брайтонского обрыва, скрывая в зарослях высокой травы от любопытных взглядов. Только небо знает истину, но оно никому не расскажет, в этом я уверен.

    - Просите, ничего нет о вашем друге. А вы уверены в правильности имени? Может я еще раз проверю?
    - Нет-нет, Люси, что вы. - Моя рука вновь накрывает её руку и чуть сжимает в благодарности, но я нутром чувствую, что этого мало и я просто обязан отплатить ей за старания. - Спасибо Вам. Быть может в знак благодарности Вы примете приглашение и сходите со мной на танцы сегодня? 
    Девушка вновь заливается краской, улыбается и кивает, быстро и часто, будто боится, что я не пойму с первого раза или передумаю. Я смеюсь в ответ и улыбаюсь ей, думая о том, что не смотря ни на что,жизнь продолжается.

-----
So for once in my life
let me get what I want
Lord knows it would be the first time

    Раскрываю глаза и первые пару мгновений не вижу перед собой ничего, кроме темноты. Поворачиваю голову в поисках источника света, и не нахожу ничего, кроме темного проема окна, за пыльными стеклами которого скрывается ночное лондонское небо, подсвеченное лишь россыпью тусклых звезд. Моя голова покоится на подушках, а в ногах я чувствую странную, но приятную тяжесть, что теплом разливается по телу и сосредотачивается тугим узлом где-то внутри живота. Делаю вздох и чувствую еще одну тяжесть, приятную, и тяну руку, зарываясь в светлые пряди, на ощупь, по памяти перебирая пряди, и полной грудью вдыхаю запах комнаты, наполненный душным вязким спокойствием. Где-то пахнет свежим чаем и сдобой, и я готов поспорить, что так могут пахнуть только рогалики с яблочным повидлом, но пока что мне не хочется проверять свою теорию.Я слишком счастлив сжимать в своих пальцах колосья пшеницы и растворять слезы в голубизне своих глаз.
    Небо будет хранить наши секреты этой ночью.
[ava]http://funkyimg.com/i/2cgyV.jpg[/ava]

+1

17

P Diddy feat Keyshia Cole – Last Night

Last night,
I couldn't even get an answer.
Tried to call,
But my pride wouldn't let me dial.
And I'm sitting here,
With this blank expression.
And the way I feel,
I wanna curl up like a child.

Я никогда не был человеком, что обращал внимание или придавал особое значение расставаниям. В детстве, когда мне приходилось на пару месяцев покидать отчий дом, чтобы провести лето то у одной бабушки, то у другой, я никогда не испытывал тоски ни по дому, ни по родителям. Я никогда особо остро не переживал, когда ссорился с кем-то из своих товарищей по двору или школе и забывал их практически мгновенно, по щелчку пальцев. Этих людей словно никогда и не существовало в моей жизни. И только одной единственной разлуке в своей жизни я был не рад от слова совсем. Только она все эти годы глодала меня изнутри, путала разум, играла с моими чувствами и заставляла стирать пальцы в кровь, нервно кусать губы и захлебываться потоком собственных слез, сдерживать которые порой просто не было сил. Разлука с ним. С тем самым человеком, что научил меня жить. Научил радоваться каждому лучику солнца, что остро пробивается сквозь плотно сжатые тучи, каждой травинке и каждому дуновению ветра. Тот, кто научил видеть прекрасное во всем и замечать это самое прекрасное в том, где его априори быть не могло.
И в этой разлуке я видел страх. Страх больше никогда не встретиться. И этот страх преследовал меня так остро, что я потерял надежду на спасение, я потерял возможность спрятаться от него. Где бы я не находился,  страх под развивающимся на ветру флагом разлуки окончательно добивал меня. Упасть на колени, пока никто не видит, забиться в самый дальний угол и зарыться пальцами в волосы, больно стянув пряди, лишь бы прогнать воспоминания, что страница за страницей переворачивались в голове. Сбежать, больше никогда не появляться там, где ходили наши ноги и звучал звонкий смех, не вспоминать о тех местах, где переплетались наши улыбки и соприкасались тела, звоном ударялось друг о друга сдавленное дыхание и жадно сжимались пальцы на теле.
Но только не теперь, не сейчас, когда я вновь встретил его. Страх разлуки медленно отступает на второй план, предоставляя меня эмоциям, что вихрем захватывают сознание, и все эти эмоции принадлежат только ему.  Теперь, когда мы есть друг у друга, я вообще могу забыть о любых страхах, ведь я знаю, что, а точнее кто, в случае очередного нападения защитит меня. И я готов защитить его в ответ, спрятать от всех перипетий мира, лишь бы он улыбался и был счастлив.
Пальцы касаются дрожащих рук, плавно бегут к плечу и останавливаются на шее, губы расползаются в счастливой улыбке, а веки расслабленно опускаются, когда я слышу такое забытое «Ноно». Мотаю головой и вновь поднимаю на него взгляд красных от слез глаз, улыбаюсь еще шире и принимаю его в свои объятия, накрывая губы горячим поцелуем.
Целовать его каждый день. Обнимать каждый день. Чувствовать его близость каждый день. Давать ему поддержку и получать ее в ответ. Каждый день. Кажется, теперь я готов к этому. Мне думается, я смогу так жить и я хочу этого. И мне не важно, что за окном идет война, взрываются бомбы и под градом пуль умирают люди. Здесь, в этой казенной комнате я начинаю жить. Заново. Словно феникс возрождаюсь из пепла собственных эмоций, что сжигали дотла. Я верил, что этот день настанет. И вот, наконец я рождаюсь вновь.
—  Трой… — веки медленно поднимаются, и сквозь мутную пелену из слез и собственных желаний я вижу его лицо. Бледное, с постепенно затухающим румянцем на щеках. Он не шевелится и не реагирует на мои призывы и легкие касания, будто укусы электрических импульсов. — Трой, ну больше не смешно, — выпрямляюсь и кусаю губы, нервно сглатывая все, что скопилось под самым подбородком, смахиваю влажные потоки с щек и губ, а так же испарину со лба, что так не вовремя выступила. Сердце начинает учащенно биться, будто желает вырваться наружу, кровь приливает к голове и меня кидает то в жар, то в холод и это состояние заставляет отстраниться от моего друга. Нет. Я не готов потерять его снова. Только не в мою смену.
Проверить наличие дыхания и пульса, убрать подушку из-под головы  и переложить ее под ноги, расстегнуть ремень на брюках и слегка ослабить повязку, сдерживающую рану. Спринт до ванной и обратно, чтобы набрать холодной воды и приложить влажную повязку на лоб. Легкие похлопывания по щекам и тщетные просьбы докричаться. Пузырек с нашатырем, как один из компонентов моего тревожного чемоданчика. Отчего-то паника завладевает мной с такой силой, что я едва могу держать вещи в руках, больно кусаю губы и пытаюсь привести в сознание сначала себя, дабы ясно думать и четко следовать правилам ПМП.
— Вот так вот, хорошо, — улыбаюсь, когда мой мальчик открывает глаза и пытается сориентироваться в пространстве. Рука ложится поверх его ладони и крепко сжимает, а сам я мягко улыбаюсь, смотря на него в ответ. — Тебе надо отдохнуть, — вынимаю из ушей стетоскоп и с шумом стягиваю тканевую повязку с его руки, откладываю стетоскоп в сторону и тянусь к своему чемоданчику, чтобы набрать инъекцию физраствора и успокоительного одновременно. Игла медленно входит в сгиб руки, аккуратно надавливаю на поршень и извлекаю инородное тело из его руки, наблюдая за тем, как он вновь оседает, а вскоре и вовсе засыпает. Тянусь губами к его скуле и поправляю влажную повязку на его лбу, горячо выдыхаю в его кожу и отстраняюсь, дабы более не беспокоить покой нависший над парнем.
— Я люблю тебя, малыш.

I know you can hear me
I know you can feel me
I can't live without you
God please make me better
I wish I wasn't the way I am

Привет, Трой. Давно я тебе не писал, так как потерял возможность делать это. Сломал руку, снова, и ждал, когда мне снимут гипс и я снова смогу держать ручку. Пытался что-то строчить левой, но вышло так же непонятно, если бы я писал ногой. Прости. Почерк все еще немного кривится, так как рука дрожит. Правда, я не знаю, отчего это. От слабости в руке или из-за нервов.
Сегодня мой  975 день в строю. Все началось как обычно с криков ротного командира «Подъем!» Одеться, пока горит спичка, меньшее, что нам надо было сделать за это время. Убрать кровати, так чтобы ни одна ниточка и складочка не торчала и построиться. Плевое дело, когда занимаешься этим уже пару с лишним лет. Потом пробежка по плацу и спортивной площадке и долгожданный завтрак из ненавистной гречки и двух стаканов молока. Мне, правда, полагается три, но я не понимаю, зачем пью его, если потом мой организм отторгает все это и ротный, если конечно замечает, заставляет меня чистить туалеты. Сегодня такого не произошло, потому что извергнулся я в санчасти, куда отправился исполнять свой долг. Учиться, учиться и еще раз учиться. И практиковаться. Все же, я в первую очередь студент, а не солдат. Правда, тут считают по-другому, но когда я оказываюсь на территории санчасти, на меня начинают действовать другие законы. Сам каждый раз удивляюсь этому.
Сегодня, на удивление, проходимость была завышена настолько, что я еле успевал отправлять горе солдат обратно служить родине. Вручал каждому по таблетке парацетамола и, желая здравия, посылал куда подальше. Хорошо, что я такой не один и потом в строю косо смотрят не только на меня. Не спрашивай, почему я им не помогал. Ладно, я скажу. Просто было отвратное настроение. Получил нагоняй от капитана и потом весь день отыгрывался на остальных.
Кстати, меня повысили до штабного-сержанта и дали отпуск на десять дней. Решил провести их дома. Как раз на прошлой неделе был в Брайтоне. Заходил к тебе, думал, вдруг застану дома. Знаешь, так бывает. Случайная встреча после долгого расставания, приятная и неожиданная. Но, к сожалению, не в этот раз. Родителей твоих тоже не застал. Брауны сказали, что они куда-то уехали. С расстройства пошел плутать по местам нашего детства. Зашел в ту булочную на углу улицы и стащил с прилавка рогалик, правда, на этот раз с вищней и клубникой. Странное сочетание, но мне и чайкам понравилось. Потом прошел вдоль пирса, и под конец дня забрался на наш утес, где встретил закат. …Тебя только не хватало. …Эм, хватать незаметно воздух, представляя твою руку, или улыбаться, смотря куда-то вперед, пронося в голове водоворот из воспоминаний. Тихо смеяться и глотать слезы, пытаясь понять, то ли шутка в голове проскочила, то ли постепенно сходишь с ума. Я не знаю, возможно, это попахивает немного безумием, но ты бы меня понял, будь ты рядом.
Я скучаю. Если не тысячу, то сотни раз я прокручиваю в голове твой образ. Воспоминания, связанные с тобой. Я не знаю где тебя искать, ведь ты словно сквозь землю провалился, но я стараюсь. Верю, что когда-нибудь мы все же встретимся вновь. Возможно, мы станем к тому моменту слишком разными, но кое-что все же нас будет объединять. Любовь к небу. Оно знает нас лучше, чем кто-либо, кажется, даже лучше, чем мы сами.
Надежда. Она теплится в моей груди, как огонь в камине. Надежда на то, что с тобой все хорошо. Что здоровье не подводит, и в учебе ты совершаешь успехи. Надеюсь, что ты счастлив, что твоя мечта исполнилась в полной мере и теперь тебе не надо бежать за ней, а лишь крепко держать за хвост. Ведь я уверен, ты смог укротить ее пыл и она ни за что теперь не сбежит от тебя.
Завтра меня переводят в Лондон. В военный госпиталь. Буду тем же подмастерьем, но нового уровня. Безмерно рад этой новости. Смогу повысить свои практические навыки. Обещали зарплату, а жить буду в общежитии неподалеку. Всяко лучше, чем казарма. Хотя, как мне кажется, сильного отличия я наблюдать не буду. В общем, посмотрим. Снова пропаду на какое-то время, пока не устроюсь и не привыкну к новому режиму.
Не уверен, дойдет ли хотя бы это письмо до тебя. Но я попытаюсь. А может, ответа нет, так как ты все еще держишь на меня обиду. Я и сам не рад, что тогда все вышло так, от этого порой становится совсем тошно от самого себя.
Мне пора заканчивать, так как смена моя подходит к концу. И место на листе тоже заканчивается, а мыслей в голове столько, что одно письмо вряд ли сможет уместить их все. Да и не знаю, стоит ли расписывать весь тот миллион, что крутится в голове?
Береги себя, мой друг. …И будь счастлив.

Best wishes,
Arno Denis.


I need you,
And you need me.
This is so plain to see,
And I will never let you go and,
I will always love you so.
I will...

Писать письма и не получать ответа. Этим я занимался долгие годы. Писал без остановки. Каждый проведенный день я расписывал чуть ли не в мельчайших подробностях, а в конце недели собирал записи, с любовью и заботой складывал их в конверт и отправлял только по одному известному адресу. В дом, что стоял по соседству с моим. Я всегда верил и надеялся, что Трой когда-нибудь вернется туда в увал или отпуск, или что его родители, знавшие явно больше меня, смогут переслать их адресату. Надежда теплилась до последнего, но ответов я так и не получил. Ни одной весточки, ни одного упоминания, ничего.
Я копал до последнего, я пробирался туда, куда вход был закрыт, только бы узнать, где мне искать моего друга, но все попытки были тщетны. Судьба будто была против нашей встречи. Будто кто-то там, наверху, кто хранил наши тайны, решил больше никогда не пересекать тропы, по которым мы идем.
Но мне не хотелось сдаваться, поэтому я упорно шел вперед, искренне надеясь, что когда-либо наши дороги все же пересекутся и мы вновь сможем заглянуть друг другу в глаза.
И этот день настал. И наша встреча превратилась не просто во взгляд в глаза, не просто в поцелуй, не в горячие признания. Она переросла в единение двух душ, что несколько лет к ряду плутали в поисках друг друга и вот, наконец-таки, достигли своей цели.
Воспоминания утянули меня в пучину, а та, накрыв куполом, увлекла в сон, заставив свалиться где-то в ногах, свернувшись клубком и, словно пес, охранять его покой.
Снов я не видел, ведь просыпался каждый раз, как чувствовал движение его тела и остро реагировал на каждый отзвук за окном, открывал один глаз, и, убедившись, что все в порядке, снова пропадал в полудреме. Только один раз я проснулся, чтобы приготовить ужин и чай, но не решившись тревожить Троя, уснул вместе с ним вновь, оставив все на плите до лучших времен.
— М, — причмокиваю и отрываю сначала один глаз, за ним второй и приподнимаю голову, смотря на него чуть снизу, немного пьяно улыбаюсь и широко зеваю, чувствуя, как тепло его рук растекается по всему телу. — Проснулся? Как ты себя чувствуешь? — почти подскакиваю на месте и скатываюсь с кровати, оказываясь рядом с ним. Судорожно проверять пульс и температуру, касаться руками щек и млеть, когда он чуть поворачивает голову, чтобы коснуться губами моих пальцев.
— Проголодался? — сонно поглядываю на парня и глажу его запястье, переплетаюсь пальцами и щекочу широко раскрытую ладонь.
Какое же счастье видеть тебя рядом.

If you could only see,
Your heart belongs to me.
I love you so much, I'm yearning for your touch.
Come and set me free,
Forever yours I'll be,
Baby won't you come and take this pain away.

[AVA]https://pp.vk.me/c631226/v631226778/36917/icPjm1miwc8.jpg[/AVA]

+1

18

Tom Chaplin – Bring The Rain
Is this the end or the calm before the storm?
Is this the wind we used to fly on?

    Поцелуи сами срываются с губ и ложатся на его пальцы, что слегка дрожат, но мне не понять от чего именно: то ли от холода, что прочно поселился в комнате, пропахшей пылью и затхлостью, или же от нежданной и почти забытой ласки. Моя улыбка ложится на лицо легкой усталостью, но тем не менее в ней столько счастья, сколько бы в себя не смог вместить весь флот Британии, даже если бы очень постарался. Вкус кожи, смешанный с лекарствами и сахарной пудрой действует на меня как антибиотик и наркотик в одном флаконе, иначе как объяснить тот факт, что сердце, которое болело последние несколько лет, долгих лет, пошло на поправку, затихло и взяло верный темп и скорость, вновь принимаясь за свою работу, выходя из затянувшегося отпуска по состоянию здоровья? Как иначе объяснить то, что перед глазами скачут яркие цветные круги, играющие в чехарду с не менее цветными и яркими пятнами. Я отмахиваюсь от них, как от надоедливых мошек, верных спутников любых посиделок летним вечером на краю обрыва, того самого, где до сих пор звучит детская песенка-считался, разложенная на два голоса.
    - Мне снилось небо. Знаешь, Но, оно такое красивое...почти такое же красивое, как ты.
    Голос до сих пор дрожит, предательски выдавая всё, что творится внутри, в душе и в сердце, на гора, от чего какая-то часть меня хочет накрыться с головой одеялом и спрятаться, забившись в самый дальний угол, но вторая моя часть, что успела познать вкус побед и горечь поражений, требует от меня идти дальше, следовать за своей мечтой, какой бы глупой или страной она не казалась. И я следую ей, улыбаюсь более явно, сжимая руку Дени в своей, переплетая с ним пальцы и соприкасаясь линиями на ладонях с его линиями, переплетая их, сплетая судьбы вновь, да так крепко в этот раз, чтобы больше никто и ничто не могло их разъединить. Мои губы находят его, а выдох вырывается с тихим всхлипом, пока веки дрожа смыкаются, не давая глазам больше видеть яркие круги и вспышки, что забросили чехарду и принялись играть в прятки.
    Поцелуй выходит отчаянным, горьким и в то же время преисполненным нежности и надежды на то, что если не сейчас, то когда-нибудь всё непременно станет хорошо. Оно не может не. Оно просто не посмеет после всего того, что нам довелось пережить по одному и разделить на двоих. Оно просто не может не стать лучше, когда глаза любимого человека так близко, что можно рассмотреть все оттенки эмоций и отблеск лазури неба, что сейчас пусть и прячется за сизыми свинцовыми тучами, но мы то знаем, что оно там есть, и только и ждет своего шанса, чтобы показаться и вступить в свои права, принося с собой покой и счастье быть рядом с кем, без кого и не мыслишь свою жизнь.
    И голос всё так же дрожит, и линии на ладонях горят растопленным золотом, и дыхание перехватывает от близости, от нереальности происходящего и в то же время осознания подлинности момента. И ребра впиваются в легкие, и сердце рвется наружу, и слезы вновь катятся по щекам, не в силах сдержать потока эмоций, что лавиной обрушился на голову, затопил собой всё , переполнив душу нежностью до краев. И пальцы вновь дрожью цепляются за спасительную соломинку, и где-то за окном разгорается буря, но только не здесь, только не между двух душ, что после долгих скитаний в одиночестве наконец-то обрели покой.
    - Я чувствую себя целым...наконец-то.

But I can sense a change is coming
A sudden stillness in the air
I can see the back clouds brewing
Dark descending everywhere

Tom Chaplin – Still Waiting
Lost in time
Long forgotten
Hung forever
On the line
Still waiting behind

    Голубизна глаз сливается с яркой лазурью неба, что тянется от горизонта до горизонта, накрывая землю под собой прочным и крепким куполом. Он безопасен, наш общий дом дом голубым небом, подсвеченным ярким лучами сияющего в зените солнца. Облака же, мягкие и теплые, уютные и теплые, теснятся к горизонту, прячутся за его линию, ожидая своего часа. Придет ночь, и они закроют собой небо, но не скроют звезды и круглый диск полной луны. Они будут охранять детский сон и материнское бодрствование, сорные травы, клонящиеся к земле под тяжестью влаги и дыхание мужчин, застывших на посту. Всё это будет потом, а сейчас, куда ни посмотри, куда ни обрати свой взор - везде, всюду лазурь, стелится, скользит и стекает масляными красками в океан, перемешивается с его водами и окрашивает их синевой. Вдох, и эта самая лазурь щекочет ноздри свежестью и морозностью воздуха, проникает в легкие и растекается по телу всё тем же синим, вздувая вены и заставляя пульс бежать быстрее. Пальцы чуть нервно сжимают штурвал самолета и вдавливают кнопки в приборную панель. Лазурь ликует. У неё стало одним последователем больше.
   Самолет разрезает небо на лоскуты, оставляя за собой два белых следа-рубца, что останутся на небе еще какое-то время, а после затянутся и вскоре просто исчезнут, растворившись под теплом солнечных лучей и нежность ветра. Двигатель ревет, перебивая мысли, что роятся беспокойно в голове, ни, не находя выхода, застревают где-то в подкорке, бередят сознание и тревожат и без того растревоженное сердце. Где-то там, внизу, в этой бесконечности дорог и полей, ступает тот самый единственный другу, и его сердце, возможно, точно так же разрывается при звуках метала, разрезающего воздух где-то в вышине. Возможно, его глаза так же слезятся от лазури и теплого августовского ветра, что треплет волосы, перебирает их с нежностью любовника, забирается под одежду легкими прикосновения и пробирается глубоко внутрь, заставляя дыхание замирать, а сердце сжиматься под натиском грудной клетки и ребер.
    Лазурь неба отливает серебром, скользя мазками краски по раскаленным от скорости бортам самолета, что несет меня всё дальше от родных берегов, поднимая всё выше в небо, голубое, открытое и свободное. Чувство свободы заполняет тело, дрожью в пальцах отбивается тактом мелодии детской песенки-считалки, что пелась на пару под брайтонскими облаками. Слова сплетаются и превращаются в практически неразличимый шепот, что уносится ветром в сторону обрыва, к мысу Семи Сестер, чтобы оттуда упасть вниз, рухнуть на песок и рассыпаться яркими брызгами прибоя, утонуть в морское пене и сплестись с бурными течениями, что уносят все воспоминания, поглощая прошлое и настоящее, оставляя впереди лишь будущее. Где-то там, на ласкутном одеяле полей, укрытых золотом пшеницы и кровью маков, спрятан тот единственный, чьи глаза светят ярче любых звезд и чья улыбка способна развеять самый страшный ночной кошмар. Где-то там, впереди, в голубой лазури неба, спрятана истина. Она приведет меня обратно, домой, в объятия,которые жду где-то там, в лесных чащах и в том самом брайтонском воздухе, наполненном детским смехом и криком чаек.
    Я обязательно тебя найду. Ты только дождись.


There's a place where a desert orchid grows
Divines the water from the fire
A proud reminder of a never ending hope
A symbol of the heart's desire

    - Дождь...значит, сегодня ночью обстрела не будет.
    Мои глаза устремлены в сторону окна, на стекле которого проступают причудливые дождевые узоры из капель, застывших янтарем во времени. Удивительно и странно, но вот уже который месяц бомбы не рвутся в небе над Лондоном, если идет дождь. Кто-то из главнокомандующих германской армии, видимо, посчитал, что это не целесообразно. Возможно, просто ни одно человеческое существо, каким бы темным и прогнившим внутри оно не было, не может выдержать одновременный поток небесных и людских слёз.
    Пальцы перебирают струны чужой души, а сам я отдаюсь на волю ветрам и течениям чужого дыхания и ласки, что касается моей кожи и волос, поцелуями падает на лицо, смывая всё то плохое, что еще могло задержаться по незнанию в душе. Моя улыбка цветет на лице всё ярче, и силы возвращаются, наполняя тело легким мандражом и предчувствием чего-то неимоверно хорошего. Ведь обстрела не будет, значит сегодня никто не умрет, а это значит, что никто не будет плакать кроме неба, которое сегодня искупает за нас все грехи, берет на себя вину и честь оплакать погибших. Сегодня ночью будет тихо, а лондонское небо будет темным и глухим, без звезд и луны, но каждая душа, замершая в переплетении разгромленных пыльных улиц, будет точно знать, что они есть, где-то там далеко в вышине, и это знание принесет надежду и веру в то, что завтрашнее утро будет лучше, чем предыдущее.
   Запахи, доносящиеся с кухни, пробираются в ноздри, щекочут нервы и скручиваются тугим узлом где-то внутри, заставляя желудок петь китом, протяжно и проникновенно, от чего хочется смеяться и радоваться тому, что жив, что в тепле и покое можешь позволить себе немного побыть ребенком, что подхватил простуду от незадачливого одноклассника, пришедшего в школу с простудой. Подушки за моей спиной взбиты заботливыми руками Арно, а руки мерно покоятся на бедрах, укрытых двумя простынями и теплым одеялом. Я и в правду представляю себя маленьким мальчиком, Тото, что заболел и с температурой свалился прямо посреди каникул, рискуя пропустить всё самое интересное из-за такой ерунды, как больное горло и жар.   
    - Я тут было чуть от голода не помер. - Смеюсь, видя раскрасневшееся от стараний и жара кухни лицо Арно, улыбаюсь ему мягко, а сам втягиваю в себя запахи, что приятным густым паром поднимаются от тарелок, стоящих на подносе, который мой верный старый друг уже водружает на мои колени. - Не знаю, что это, но пахнет умопомрачительно. Спасибо.
    Когда-то давно я слышал от кого-то или читал в книге, что наличие аппетита говорит о здоровье. В мое случае, скорее всего, это свидетельствует о том, что я иду на поправку. Радости нет предела, она отражается на лице улыбкой, благодарной и нежной, теплой, как и мой взгляд чуть помутневших глаз. От запахов еду кружится голова, а от вкуса сносит крышу, и я уношусь в юношество, в то недолгое, но светлое время, когда мы с Арно пытались учиться готовить и опробовали друг на друге свои немногие умения. Мы оба готовились к учебе, к самостоятельной жизни, думая  том, что современные английские мужчины должны уметь всё, в том числе печь печенье и делать отменное домашнее рагу из кролика.
    - Знаешь, я писал тебе письма...недолго, правда, потому что нас постоянно переводили из одного места в другое, да и потом они не доходили до адресата,и я забросил это дело... - Виновато утыкаюсь взглядом в тарелку, пытаясь всё же узнать по содержимому порции блюдо и его состав. Улыбаюсь немного грустно, вновь поднимая взгляд на своего старого друга. - Но не было ни одного дня, чтобы я не думал о тебе, Ноно. Веришь мне?
     Ему не нужно отвечать - я по глазам всё вижу.  вижу, как он смотрит на меня, и я сам вижу все те письма, что он писал мне, хотя ни одного из них таки не получил.Видимо, наш с ним удел был таков, чтобы встретиться в Лондоне, в Блитц, в больнице, на грани жизни и смерти. Странная штука жизнь, и у неё очень странный и своеобразный юмор, который я, кажется, начинаю понимать, иначе как объяснить то, что начинаю смеяться помимо воли, касаясь пальцами его колена, когда он садится рядом со мной на пружинящий матрас кровати.
    - Расскажешь мне о том, где тебя носило всё это время и что успел повидать? Мне безумно интересно. 
And I can hear a church bell ringing
Somewhere in a far off town
Somewhere there's a songbird singing
All that's gone must come around

[ava]http://funkyimg.com/i/2cgyV.jpg[/ava]

+1

19

Say Lou Lou – Beloved

For me there was nobody
You were the one & only

Удивительно, сколько воспоминаний может принести непогода. Удивительно, как далеко она может завести твои мысли, подкидывая события пятилетней давности. Сейчас, наблюдая за тем, как по стеклу медленно стекают дождевые капли, как вдалеке небо делится надвое, я вновь мыслями уношусь в далекое детство. Приятные воспоминания подкидывает и запах овощного рагу, и звон столовых приборов о тарелки, и мягкая кровать, отдаленные звуки из радио, что без остановки «разговаривает» на кухне, а главное хрипловатый голос моего друга.

Темно. И душно. Шторы плотно задвинуты, чтобы никто не видел, как от сильного шторма страдают деревья, как крупные капли колотят по стеклу, так и норовят пробить его. Но нам не страшна буря. Мы хорошо спрятались от нее. Маленький ручной фонарик откидывает на плотное покрывало, под которым мы с Троем скрылись от непогоды, наши кривые тени. Здесь практически нечем дышать и все, что у нас есть это дыхание одно на двоих. Я наблюдаю за тем, как мой друг с неподдельным интересом листает комиксы, что я принес ему, выменяв у старшеклассника на жвачку для его подружки. Я вижу, как глаза моего друга искрятся и как широко расплываются его губы в улыбке, когда он натыкается на какую-то забавную цитату. Коленом к колену. Мне нравится ощущать тепло его тела, мне нравится, когда громовой раскат вновь повиснет в небе, вздрагивать вместе с ним, а после громко смеяться, и опять вздрагивать, когда снизу его родители стучат ручкой от швабры по потолку и просят нас вести себя тише.
— Нам опять попало, Троянский! — смеюсь уже тише и прикрываю рот рукой, касаюсь второй рукой его бедра и легко шлепаю по нему, игриво и слишком беззаботно, чтобы обижаться на такие удары. Но Трой смотрит на меня исподлобья и слегка хмурит брови, скрестив руки на груди. Его уже не интересуют комиксы, взгляд направлен лишь на меня одного, да такой серьезный, что внутри меня все невольно сжимается в тугой узел, а через мгновение растекается теплом, заполняя каждую клеточку. Трой не умеет злиться на меня, за что я ему сильно благодарен, за это я благодарен так же нашей дружбе и неудержимому чувству любви, которое наново рождается внутри меня, стоит мне услышать его голос, увидеть или почувствовать рядом. Я не слишком смело подаюсь вперед и укладываю ладонь на плечо, сжимаю крепко и так же не смело касаюсь его губ своими, тут же чувствуя, как уголки его губ приподнялись наверх. Он добился того, чего хотел.
— Ты хитрец, Меллет! — заявляю я и тут же начинаю его щекотать. Под покрывалом начинается настоящая возня, наш смех и крики слышны на весь дом. Естественно, за всем этим мы не замечаем, как его мать появляется на пороге комнаты и стягивает с нас двоих наш защитный кокон. Свет центральной люстры слепит глаза, по коже тут же ударяет поток прохладного воздуха, что пробирается под футболку и больно кусает, пуская по телу дрожь. Звук за окном становится более отчетливым, а испепеляющий взгляд его мамы заставляет нас затихориться, смотреть на нее снизу вверх жалобным взглядом и просить в очередной раз прощения.
—  Мы больше так не будем, честное слово! — заявляем хором и переглядываемся, ехидно улыбаясь друг другу, и снова переводим искрящийся взгляд на мисс Меллет. Она улыбается, треплет каждого по волосам и в очередной раз просит нас не шуметь, потому что «уже слишком поздно». Мы киваем с другом как болванчики, а когда дверь за спиной мамы Троя захлопывается, я срываюсь с места, выключаю главный свет и вновь забираюсь в наше укрытие. Следующие несколько минут мы просто сидим и смотрим друг на друга. Улыбаемся непонятно чему, наверное, тому, что судьба связала нас настолько крепко. А после с его губ срывается первое «а помнишь» и мы уносимся в воспоминания, мечтаем, фантазируем.

Трой спрашивает, где я был, что видел и как прожил то время, пока он покорял небо, грыз гранит науки, изучая строение самолета и технику безопасности, но я не отвечаю на его вопрос, срываюсь с места и под его непонимающий взгляд начинаю выстраивать над нами кокон, Накидываю на обоих одеяло, усаживаюсь в позу лотоса и включаю фонарик. Слегка безумно улыбаюсь и кладу его рядом с нами.
— Помнишь, как мы любили так сидеть у тебя, когда на улице шел дождь? — я улыбаюсь и вижу, как в тусклом свете улыбка на лице милого душе и  сердцу человека так же расплывается в мягкой улыбке, навевая воспоминания. Слегка поворачиваюсь и укладываю руку на его бедро, слегка сжимаю и первые минуты просто любуюсь им, любуюсь тем, как неровный свет заостряет его скулы, как  оттеняет губы, даря им вишневую насыщенность, (я мог бы поклясться, что у них точно такой же вкус). А потом вдруг вспоминаю на его вопрос и пожимаю плечами.
— Я был везде и одновременно нигде, — как-то раздосадовано заявляю и вздыхаю. Моя рука бегает по его кисти, и я чувствую, как он перехватывает мою руку, крепко сжимает, и этот жест вновь заставляет меня вздрогнуть и приятно поежиться. — Я поступил на лечебное дело в нашем университете в Брайтоне, а потом тут же перевелся на военную кафедру. Считай, сам стал служить родине и заодно учиться. Я весь почтовый ящик забил своими письмами, а потом их, наверное, растащили чайки, когда их перестали забирать. Каждый день, расписанный почти по минутам. Кстати, еще одно письмо я тебе так и не отправил. Последнее.
Начинаю копошиться в карманах своих брюк, нахожу в заднем лист бумаги и достаю его. Помятый неделями и месяцами, он надорвался с нескольких сторон, а когда я развернул его, то обнаружил, как некоторые буквы расплылись, образовывая на листе черные кляксы, вместо букв.
— Я сохранил его. Я написал его на следующий день, как немецкая армия скинула на город бомбы, и за два дня до того, как узнал, что ты ранен.
Я опускаю взгляд на черные строчки, крепче сжимаю лист в руках и, сощурившись, начинаю вчитываться в то, что написал. Хотя, по правде говоря, мне и лист никакой не нужен, я и так знаю, что там написано.

Это снова весточка в пустоту. Она ни за что не дойдет до тебя, не будет прочитана, и скорее сгорит в пожаре, как и город, но больше мне сказать это некуда. Милый мой Трой, ты должен беречь себя.  Ты должен помнить, что небо никогда не полюбит тебя. Сейчас небо на стороне врага. Оно залито красным огнем, оно постоянно плачет. Страдает от того, что не может дать отпор, что собственноручно разрушает город, в котором до этого момента было, наверное, слишком тихо и спокойно. Но «слишком» в этом случае не значит – плохо. Я не хочу, чтобы небо забрало тебя…


Ком подступает к горлу, а на глаза наворачиваются слезы, из-за которых текст становится практически неразличим. Я шумно сглатываю и стараюсь не хлюпать носом, Сейчас не верю, что в тот день меня посетили такие мысли. Тем не менее, я собираю остатки сил в кулак и продолжаю.
 

… но если на братской могиле увижу твое мнение, будь уверен, мы встретимся. Очень и очень скоро. Наконец-то. Прости меня…


— Я люблю тебя, — срываюсь на всхлип, срываюсь с места и нависаю над ним, прильнув к губам. Они не знаю покоя, целую горячо, страстно и томно одновременно, я не могу унять дрожь. Я не верю, снова не верю, что так явно ощущаю его рядом с собой, могу коснуться и точно сказать, что он живой. Но жив ли я? Наверное, скорее да, чем нет, но мне трудно сопоставить эти два факта. Мы оба были на грани смерти. Но только не наши чувства, которые теперь не знаю покоя, не видят границ и бесконечным потоком выливаются наружу. Поцелуй становится короче, не так явно ощущается на губах, но это лишь потому, что я отстранился и оставил несколько отметок на его шее. Руки нежно плывут по его бедрам, его рукам и сжимаются на плечах, так легко, чтобы не доставить ему дискомфорта, и так крепко, не позволяя ему пошевелиться.

Мне кажется, я сошел с ума.


[AVA]https://pp.vk.me/c631226/v631226778/36917/icPjm1miwc8.jpg[/AVA]

0

20

Tove Lo – Scream My Name
Love it when I'm play-pretending
When I can take bullets to the heart
Fucking up my happy ending
But I can take bullets to the heart

    Порезы. Этими тонкими линиями покрыты мои пальцы. Они борются с бумагой, неровно складываю её вдвое, а после еще и еще раз. Они загибают края, вновь покрываются порезами, и вот уже некогда белоснежная бумага покрывается пятнами красной акварели. Цвета смешиваются, превращаясь в нежные оттенки розового, такого же яркого и теплого, как предрассветное небо, укутанного в негу пробуждающегося дня. Порезы на моих пальцах зудят, не давая сосредоточится. Кровь стучит в висках, льется по телу, скользит жаром по членам и вырывается вздохом разочарования - очередной лист смят и отправлен в корзину.
    Сколько их уже было, этих листов бумаги, покрытых стихами, неровными строчками формул или же просто чистых, пустых, готовых к чему-то новому и неизведанному? Сколько было попыток, сколько пробных запусков, прежде чем была найдена она, та самая единственная и уникальная форма. Ветер давит под крыло, потоки поднимают легкий бумажный самолетик вверх, подхватывают и, сжимаю в своих объятиях, крепки и прохладных, несут его в сторону океана. Крылья, белоснежные, как первый зимний снег, подсекают сочные стебли травы, срезают верхушки, оставляя теперь порезы не только на моих пальцах, и поднимают аппарат вверх, ввысь, навстречу к солнцу.


    - Ноно...
    Мой голос врезается в темноту, окутывающую наши фигуры, спрятанные от внешнего мира тонким слоем покрывала и легкими, практическими неслышными выдохами. В тишине, что просачивается сквозь пальцы, я отчетливо слышу стук своего и его сердца, и не могу поверить в то, что всё не сон. Наши пальцы сплетаются, так крепко, чтобы ни у кого не возникло даже мысли разъединить нас вновь. Мое же дыхание тонкое, оно нитью вьется в воздухе, создавая кружево невысказанных слов и спрятанных глубоко внутри чувств, которые наконец-то нашли свой путь наверх, к яркому и горячему солнцу. Это солнце сейчас обжигает меня поцелуями, прикосновениями и ласками, о которых я успел позабыть, о которых я и не смел мечтать все эти годы. Один на один с небом, темным и неприветливым, прячущим звезды за пеленой свинцовых облаков, я думал, я вспоминал и мечтал о том дне, когда весь мрак рассеется и останется лишь одно - сияющее солнце, согревающее всё живое и дающее надежду яркий и красный закат.
    Пальцы дрожат, и от этой дрожи трещинами идет вся моя жизнь. Земля уходит из-под ног, и там, где она разверзлась, сбросив несколько тяжелых камней вниз, к магме, наступает момент перелома, точка не возврата. Седьмая печать сорвана, и моё солнце сжигает меня дотла, а сам я слишком счастлив, чтобы задумываться о том, что случится с моим пеплом, когда наступит утро. Пальцы всё так же дрожат, скользя по чужому подтянутому телу, сжимают плечи,мнут форменную рубашку, которой давно место на гражданке, а губы растягиваются в мягкой, но усталой улыбке. Я, как путник в пустыне, слишком долго скитался по просторам бездонного неба, чтобы вот так просто принять факт существования оазиса и не усомниться в собственном безумии. Оно сладостью поцелует горит на губах, поглощая сознание, врываясь в легкие и выжигая там остатки кислорода. Но я не боюсь задохнуться. Я боюсь не успеть.
    Под одеялом жарко, невыносимо душно и неимоверно тесно. Оно летит в сторону, со стоном падает на пол, и я слишком поздно понимаю, что этот самый стон принадлежит мне. Он врывается в тишину комнаты, разрезает пыль в воздухе и бьется рикошетом о грязные окна, за которыми тишина, непроглядная темнота и предчувствие надвигающейся беды. Лондон не спит. Город замер в ожидании рвущегося на части неба, падающих осколков звезд и потоков крови, что польется по улицам, смешается с пылью и к рассвету превратиться в обычный английский дождь, ничем не отличающийся от сотен тысяч предыдущих. Возможно, сегодня небо будет на нашей стороне, и не даст потерять то немногое,что мы смогли отыскать в руинах собственной молодости.
    - Я так скучал по тебе. - Шепчу в любимые губы, обнимаю плечи крепче своими руками и стараюсь изо всех сил прижать единственного важного в моей жизни человека к себе. - Я не хочу тебя терять вновь. Я не переживу этого.
    Ком подступает к горлу, а слезы пеленой застилают глаза. Это всё слабость после операции и побочное действие лекарств.Продолжаю обманывать самого себя, сжимаю милого человека в руках, чувствую, как моя собственная дрожь передается и ему, и теперь стараюсь успокоить обоих. Мои пальцы скользят по его острым скулам, гладят впалые щеки и касаются тонких губ, что сейчас горят от моих же поцелуев. Улыбаюсь, впервые за столько времени счастливо и беззаботно, шепчу одними губами "люблю" и топлю этот шепот в очередном поцелуе. Мне слишком трудно оторваться от него, слишком тяжело остановить себя и практически невозможно дать себе время подумать и осознать суть происходящего. Если чему-то и научило меня небо, наполненное гулом самолетных двигателей, так это тому, что нужно жить настоящим моментом.
    Моя легкая белая рубаха оказывается там же, где и одеяло, и вскоре к ним присоединяется форменная рубашка. Кожа покрывается прохладой, она пробирается внутрь тела, завораживает кристальными узорами на потолке, который я изучаю взглядом, не в силах опустить взгляд вниз и встретиться с острым взглядом серых глаз. Я знаю, что пропал давным давно, в наш первый поцелуй. Тогда я продал ему свою душу за одно лишь касание, и никогда с тех пор ни секунды не жалел о своем поступке. Мои пальцы, что всё так же дрожат, зарываются в его светлые пряди, стягиваю, перебирают как колосья пшеницы, что покрывала поля вблизи моего первого тренировочного аэродрома, и прикрываю глаза, отдаваясь воспоминаниям и мечтам, которые наконец-то обретут форму и воплотятся в реальность. Внутри всё переворачивается, легкие рвет на части от очередного стона, смешанного с хрипом боли. Рёбра врезаются острыми краями в легкие, пробивают их насквозь, отчего грудную клетку сдавливает невыносимым удушьем, но мой спаситель наполняет меня жизнью, вновь дарит мне силы и возвращает в реальный мир, что сейчас так тесно переплелся с миром сновидений.
    Моё солнце жаром разливается внутри моего трепещущего тела. Веки прикрыты, а под ними плещется океан, соленый и жгучий. Я сам переполнен до краев, и могу лишь покачиваться в объятиях того, кто смог вознести меня до небес и после низвергнуть в пучину, укутать своим теплом и согреть, спрятать от бури в самом центре урагана, укрыть собой и обещать больше никогда не отпускать.
    Сегодня небо смилостивилось над нами, подарив надежду. Я верю, что отныне всё будет так, как мы того захотим.

    Взгляд поднят вверх, обращен к небу, в котором сокрыто столько тайн, что не перечесть и за вечность. Глаза распахнуты, и в уголках уже собираются слезы, но я никак не могу оторваться взгляд от блеска металлических крыльев, что своим острием разрезают облака. Старые и давно позабытые бумажные порезы на моих пальцах дают о себе знать, напоминают зудом и жжением, пожаром чувств и воспоминаний разливаясь по телу. Улыбка стягивает скулы, а внутри все замирает, когда новый, недавно сошедший с конвейера спидфайер бросается вниз, со скоростью птицы проносится над полями, срезая самую верхушку деревьев и волнуя золотое море колосящейся пшеницы под крыльями.
    Небо изрезано вдоль и поперек, и белые дымовые шрамы покрывают его всё, от горизонта до горизонта. Но небо не плачет. Ему не больно. Оно принимает эту жертву, этот дар от своих новообращенных сыновей, и дарит им крылья. Я закрываю глаза и вновь оказываюсь на обрыве Семи Сестер, и в моих руках трепещет, как пугливая птица, белоснежный бумажный самолетик. Вздох, полная грудь воздуха, радостный смех двух голосов и вот он вырывается, льнет к небу, ластится к солнцу и пропадает в океанских бликах. В тот день мы оба получили свои крылья.

When I'm dead and gone,
Will they sing about me?!
Dead and gone,
Will they scream my name?!

[ava]http://funkyimg.com/i/2cgyV.jpg[/ava]

0


Вы здесь » Brighton. Seven Sisters » Альтернатива » No more fear


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC